Хозяйка пекарни, или принцам тут не место - Элен Славина

ценный актив. Я говорю как человек… который наконец-то нашел кого-то, с кем можно говорить. По-настоящему. И я сделаю все, чтобы этот голос не умолк. Чтобы этот свет не погас. Никакой Мардук, никакая гильдия, никакие интриги двора не отнимут это у меня. У нас.

Я не знала, что сказать. Слова были слишком бледны. Вместо этого я подняла нашу сцепленные руки и прижала его ладонь к своему сердцу, туда, где билось все то, что я не умела высказать: понимание, боль за него, и ту самую сложную, жгучую нежность, что он только что назвал «музыкой».

Он замер, почувствовав стук моего сердца сквозь ткань.

— Значит, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза, — мы учимся вместе. Ты учишься слышать мою магию. А я… я научусь слышать тебя. Не через дар. А просто так.

Каэлан закрыл глаза, и его ресницы, темные и длинные, легли на щеки. На его губах дрогнуло что-то, почти невидимое, но для меня ярче любой улыбки.

— Да, — прошептал он. — Просто так.

Глава 25. Ночное брожение

Тишина после ухода Каэлана была оглушительной. Слова «магия», «заговор», «оружие» висели в воздухе густыми, невесомыми осколками, врезаясь в сознание. Я стояла среди призраков еще пахнущей дымом кухни, и мне отчаянно хотелось убежать — не в цитадель, а в знакомое, простое, понятное. В муку, в воду, в тепло дрожжей.

Когда город погрузился в сон, а стены временной кухни перестали передавать отзвуки шагов стражи, я спустилась вниз.

Лео и Финн спали мертвым сном на грубых соломенных тюфяках, их лица, смягченные покоем, казались детскими. Я зажгла единственную свечу в жестяном подсвечнике. Ее живой, пляшущий огонек выхватил из мрака знакомый ландшафт: стол, засыпанный мукой, словно первым снегом, глиняную миску с отбитым краем – точь-в-точь как та, первая, из старой пекарни.

Я опустила ладони в открытый мешок. Мука, присланная Каэланом, была необычайно тонкой и шелковистой, она струилась сквозь пальцы, как живой песок. Вода из кувшина плеснула в миску холодной прозрачностью. И тут я замерла. Раньше это было просто действием. Теперь – ритуалом.

Я закрыла глаза, отбросив тревогу, и стала вспоминать.

Не пламя, пожирающее балки, а первый теплый луч солнца на столешнице «Золотой закваски».

Не страх в глазах Лео, а его сияющую улыбку, когда он наелся досыта.

Не холодный взгляд Мардука, а теплое, чуть шершавое прикосновение руки Густава, вкладывающего в мою ладонь гвоздь для новой двери.

И ЕГО… его голос, тихий и надтреснутый, признающийся в том, что видит во мне не пекаршу, а человека. Его поцелуй, в котором была не страсть, а обретение.

Слезы текли по моим щекам, смешиваясь с мукой на пальцах. Я не месила тесто. Я лепила из всех этих обрывков чувств новое сердце для своего дела. Вкладывала в липкую, податливую массу благодарность до боли в груди, яростное упрямство, заставляющее подняться из пепла, и эту новую, хрупкую и прочную как сталь нить — любовь. Не абстрактную, а очень конкретную: к этому городу, к этим людям, к НЕМУ.

— Будь сильной, – прошептала я комку теста, укрывая его чистым полотенцем, как ребенка. – Будь основой. Будь нашим якорем.

Ночь тянулась мучительно.

Я сидела, уставившись на миску, и сомнения грызли меня, как голодные крысы. Что, если это просто самовнушение? Что, если я лишь измученная стрессом женщина, придумавшая себе сказку, чтобы не сойти с ума? Я засыпала лбом на столе и просыпалась от холода, снова и снова заглядывая под полотно. Ничего. Мертвый, безжизненный ком.

А под утро, когда за окном посветлело и птицы завели свою первую, сонную трель, я увидела – полотенце над миской неестественно надулось. Сердце замерло. Я, затаив дыхание, откинула ткань.

И мир перевернулся.

Тесто не просто поднялось.

Оно жило, пузырилось и дышало, как спина сказочного зверя, выныривающего из глубины. Мириады крошечных пузырьков лопались на его поверхности с тихим, ликующим шипением, и от него исходил не запах, а самое настоящее ощущение — чистой, немыслимой надежды. Пахло теплой землей после ливня, первым лучом солнца на росе и чем-то неуловимо сладким, отчего на глаза снова навернулись слезы. Это была не закваска. Это было чудо. Мое чудо.

В этот миг дверь без стука приоткрылась.

В проеме стоял Каэлан. Он был бледен, в глазах – следы бессонной ночи, проведенной в советах и тревожных донесениях. Его взгляд упал на миску, и он остолбенел. Все напряжение, вся придворная маска спали с его лица, оставив лишь чистое, немое изумление.

Он сделал шаг, другой, подошел так близко, что почувствовал исходящее от закваски тепло. Медленно, почти благоговейно, протянул руку, но не тронул ее. Повернулся ко мне.

— Ты сделала это, — сказал он спокойно, как будто это было очевидно. В его голосе звучало восхищение.

— Мы сделали это, — поправила я, касаясь края теплой глины. — Все, кто помогал. Это закваска благодарности.

Он кивнул, и его взгляд потеплел.

— Тогда сегодняшний каравай будет особенным, — добавил он мягко.

***

Утром ярмарочного дня царила особенная атмосфера. Не было обычной суеты, только сосредоточенное ожидание, почти как на торжественном событии. На площади перед новой пекарней, которая пока стояла без крыши, собрались не просто зеваки, а настоящие единомышленники. Здесь были те, кто носил бревна, мыл окна и делился последним.

Когда я вынесла миску и сняла покрывало, над толпой пронесся не крик, а общий, глубокий вздох. Люди видели не просто пузырящееся тесто. Они ощущали его. На лицах Марты, Густава и кузнеца отразилось одно и то же чувство: узнавание. Это была та самая сила, что помогла им подняться из собственных пепелищ.

Работа закипела молча, но это было самое громкое молчание, что я слышала. Финн и Лео, серьезные не по годам, становились моими руками.

Марта толкла в ступе специи, и каждый удар пестика отдавался в такт биению моего сердца.

Густав, не отрываясь, следил за пламенем во временном очаге из спасенных кирпичей — его огонь был не для разрушения, а для созидания.

Кузнец, чьи руки привыкли гнуть сталь, с невероятной нежностью вымешивал огромную гору теста, в которую я влила душу новой закваски.

И когда исполинский каравай, украшенный знакомыми косами отправился в жерло очага, на площади