Хозяйка пекарни, или принцам тут не место - Элен Славина

— Тут, девонька, изгиб должен быть плавным, – бормотал он, поправляя мой неумелый кирпич. – Чтобы жар ходил, как надо, а не в трубу улетал. Печь – она живая. Ее понять надо. И тогда она отблагодарит тебя.

И я понимала.

Вкладывая в каждый слой глины не только мастерство, но и надежду. Это будет не просто печь. Это будет новый очаг. Место, откуда снова пойдет тепло.

К вечеру третьего дня стены уже стояли под свежей, темно-коричневой черепицей. Вставили новые, крепкие слюдяные окна.

Я и Марта с особым тщанием мыли их до блеска тряпками из мягкой овечьей шерсти, и через чистые стекла впервые за много дней в новое здание заглянуло заходящее солнце, залив золотом еще пахнущие смолой половицы.

В центре главной комнаты, уже побеленной свежей известью, возвышалась новая печь – величественная, округлая, с идеально сложенной аркой устья. Она ждала своего первого огня.

Каэлан подошел ко мне, когда все уже расходились, усталые, но с лицами, светящимися и счастливыми от общего дела. Он был весь в пыли и пятнах глины, но выглядел более настоящим, чем когда-либо в своих дворцовых одеждах.

— Завтра, – сказал он просто, – можно будет разжечь. И испечь первый хлеб.

Он обвел взглядом новую, еще пустую, но уже полную жизненной силы пекарню. Потом посмотрел на меня.

— «Золотая закваска» сгорела. Но ее душа – нет. Она была в том каравае, что спас Лео. Она в этих стенах, которые подняли всем миром. И она, – он коснулся пальцем моего лба, оставляя маленькое пятнышко извести, – здесь.

На следующее утро я разожгла в новой печи первый огонь.

Не просто растопила – благословила ее, бросив в растопку щепку от старой, сгоревшей двери и горсть зерен пшеницы. Когда пламя уверенно запылало, а стены начали накапливать драгоценное тепло, я замесила первое тесто. Из муки, которую принесли соседи. На воде из общего колодца. И с крошечным кусочком того самого, треснувшего, но живого «Каравая Единства», который я раскрошила вместо закваски.

Пока хлеб пекся, мы с Лео и Финном закончили последнее дело.

Над новой, дубовой дверью мы вместе прибили старую, обугленную с одного края, вывеску — «Золотая закваска». Она висела криво, но гордо. Шрам от огня стал теперь частью ее истории. Частью нашей силы.

И когда по новой пекарне поплыл первый, нетерпеливый, божественный запах свежего хлеба, я поняла: дом можно сжечь. Но дом – это не только стены. Это люди, которые эти стены поднимают. И тот, кто своим теплом наполняет очаг.

«Золотая закваска» возродилась.

Не такой, как была.

Сильнее. Потому что выросла не просто из зерна, а из пепла. И ее новые ростки уже тянулись к солнцу. А это значит, все самое главное было впереди.

Глава 23. Дары ночи и утра

Ночь после пожара в цитадели тянулась долго и беззвёздно. Лео, изнурённый, погрузился в глубокий сон. Я же не могла уснуть, видя перед собой лишь отблески пламени. В груди зияла пустота, холоднее пепла. Мои руки, привыкшие ощущать вес теста, бесцельно сжимали шёлковые простыни, но не находили покоя.

Внезапно за дверью послышались приглушенные шаги, скрип колес, сдержанные голоса.

Я подошла к окну. В лунном свете на внутреннем дворе цитадели разворачивалась тихая, организованная суета. Солдаты не из дворцовой стражи, а из личной охраны Каэлана, в темных, практичных одеждах, разгружали повозки. Я видела, как они бережно, как драгоценный груз, вносят в соседнее пустующее помещение, выходившее окнами в сад, знакомые мешки. Мешки из грубой холстины, от которых даже на расстоянии веяло особым, пыльным, сладковатым запахом – запахом муки. Не просто муки, а лучшей, озимой, тонкого помола. Следом внесли бочонки с патокой, ящики, откуда доносился звон стеклянных банок – наверняка с медом и редкими специями.

Я увидела, как капитан Деверо лично проверяет список, сверяясь со свитком при тусклом свете фонаря. Это был не приказ. Это была личная миссия.

Сердце дрогнуло, отогреваясь. Принц не просто дал кров. Он в ту же ночь начал восстанавливать самое главное – возможность творить.

На рассвете, едва первые лучи позолотили башни, в дверь снова постучали. Но не слуги. На пороге, заспанный и серьезный, стоял Финн. За ним, в предрассветных сумерках, толпились люди.

— Мы не могли ждать, мисс Элис, – сказал Финн просто. – Город проснулся.

И началось.

Марта притащила огромную корзину, накрытую полотенцем. Под ним оказались теплые, только что снесенные куриные яйца, масло, завернутое в свежие листья лопуха, и глиняный горшок с густыми, жирными сливками.

– Для первой выпечки, родная. Чтобы сила была .

Старый Густав, не сказав ни слова, поставил у порога связку идеально высушенных дубовых и березовых поленьев.

– Для печи, деточка. Береза – жар дает яркий, дуб – долгий. Как и должно быть.

Кузнец привел двух своих подмастерьев.

Те молча, деловито осмотрели новое помещение, куда уже складывали припасы, и принялись мастерить прочные полки из принесенных досок. Скрип пилы и стук молотков стали первыми звуками новой жизни.

А потом потянулись и другие.

Жена рыбака принесла мешочек мелкой морской соли «для хрустящей корочки». Девушка с цветочной лавки – охапку сушеной лаванды и мяты «для душистого чая, чтобы отогнать дурные воспоминания».

Даже угрюмый трактирщик с соседней улицы, который ворчал, что наша выпечка отбивает у него хлебный бизнес, приволок мешок лука и мешочек сушеных грибов.

– Чтобы… ну, понимаешь. Супчику сварить. Мальчишкам.

И Лео… Лео проснулся, увидел это шествие, и его глаза, наконец, снова загорелись. Он, как заправский управляющий, начал принимать дары, важно записывая на обгоревшем клочке пергамента:

«Яйца — от тёти Марты. Поленья — от деда Густава. Соль — от Марины-рыбачки».

Я стояла посреди этого потока доброты, этого непрерывного, тихого паломничества. Лед в груди таял, уступая место чему-то теплому, густым и сладкому, как мед в принесенных банках. Это не была жалость. Это было признание, благодарность. Осознание, что я стала своей — частью этой улицы, этих людей и их жизни.

Когда толпа немного поредела, в дверном проеме появился ОН. Мой принц Каэлан. На нем не было следов вчерашней глины – только темный, простой камзол. Но в его глазах я прочла ту же усталую, но твердую решимость, что и у всех пришедших.

— Помещение под склады и временную кухню готово, – сказал он без предисловий. – Печь в развалинах еще остывает, но