Хозяйка пекарни, или принцам тут не место - Элен Славина

class="p1">Каэлан стоял спиной к пожару, лицом к собравшейся толпе и к леди Изабелле. Он был неподвижен, как каменное изваяние, но от него исходила такая концентрация ярости и власти, что даже пламя позади него казалось всего лишь фоном.

Он что-то сказал капитану Деверо.

Всего одну фразу. Но я, умеющая читать по губам еще с тех пор, как училась улавливать просьбы глухонемого старика в своей первой пекарне, прочла ее.

«Привести ко мне лорда Мардука. Живым. Я буду с ним говорить. Сам.»

И тогда я поняла – королевская ярмарка отменялась. Начиналось что-то другое. Начиналась охота. А треснувший каравай в моих руках был теперь не символом единства, а свидетельством того, какая цена за это единство может быть затребовано. И первой жертвой уже пала «Золотая закваска». Что будет дальше я не знала, но мне по-настоящему стало страшно.

Глава 21.1. Пепел воспоминаний

Тишина в цитадели давила на уши. Настоящая, гробовая тишина, в которой слышен только стук собственного сердца. Я стояла у окна, но не видела ни отполированного камня подоконника, ни садов вдали. Я видела только тонкую, упрямую струйку дыма, поднимавшуюся из района Серебряного Рунца. Она была бледной, как последний вздох. Вздох моего дома.

В груди была такая же серая пустота. Ни боли, ни ярости – ничего. Просто тяжесть, как будто всё внутри засыпали этим же холодным пеплом.

На столе лежал мешочек с мукой и записка Каэлана.

«Чтобы ты чувствовала себя как дома». Я скомкала пергамент. Какая жестоко-тонкая ирония. Дом сгорел. А то, что он называл «домом» для меня – далёкий, выцветший мираж Москвы – теперь казался сном, который наутро невозможно вспомнить.

Но руки сами потянулись к миске. Руки помнили. Пальцы, действуя отдельно от онемевшего сознания, насыпали белую горку. Я погрузила в неё ладони, ища утешения в знакомом ритуале.

И не нашла.

Текстура была неправильной. Зернистой, чужой. Это была мука из этого мира. С полей, овеянных ветрами, которых я не чувствовала, смолотая жерновами, гула которых я не слышала. Она не несла в себе памяти о бескрайних русских нивах, о специфической пыли московского элеватора.

– Ничего, – прошептала я пустой комнате. – Техника та же. Вода, соль… Закваска!

Закваска. Моя «материнская», спасённая Лео из огня. Последняя нить.

Я почти бежала в крошечный погребок, где оставила глиняный черепок. Сердце колотилось где-то в горле, глухо и тревожно. Сорвала холстину.

И увидела смерть.

Ровный, безжизненно-серый слой покрывал поверхность. Ни одного пузырька. Ни намёка на тот кисловатый, живой, дышащий аромат, который был музыкой моей старой кухни. Она умерла за ночь в этих каменных объятиях. Не пережила пересадки.

Что-то оборвалось внутри с тихим, холодным щелчком.

Я вернулась к столу на ватных ногах. Механически добавила воду, соль. Замесила тесто. Руки выполняли вековой танец – складывали, надавливали, поворачивали. Я зажмурилась, пытаясь насильно вызвать в памяти образы: скрип половицы у печи в «Уюте», отсвет фонаря на потолке, запах старого дерева и ванили. Картинки всплывали блёклые, беззвучные, как выцветшие слайды. За ними не стояло чувства. Не было того внутреннего толчка, той волны тепла, которая раньше сама изливалась из пальцев в тесто.

Готовый ком лежал на доске. Он был идеально гладким, послушным и совершенно мёртвым. Он не дышал.

Час спустя, когда по коридорам поплыл обманчиво аппетитный запах свежей выпечки, я вынула из печи булочку. Золотистая, румяная, безупречная. Технический шедевр.

Я отломила кусочек с замиранием сердца, как будто от этого зависела вся моя жизнь.

И ничего не произошло.

Не мелькнули за окном берёзы Замоскворечья. Не зазвучал в ушах подземный гул метро. Горло не сжала сладкая горечь тоски по осеннему московскому дождю. Было просто… вкусно. Нейтрально-вкусно. Как любой хороший, безликий продукт.

В этом не было ни капли моей Москвы. Ни капли меня.

Это был не хлеб. Это был приговор.

Горький ком подкатил к горлу. Я швырнула булочку об стену. Она глухо стукнулась и развалилась на безличные, никому ненужные крошки.

– Что со мной? – зашептала я, впиваясь ногтями в дерево стола. – Что ты делаешь, дура? Вспомни! Вспомни, как пахло в нашем подъезде после дождя – сырость, бетон, чей-то суп… Вспомни вкус первой корочки от маминого пирога, которую она тайком дала в детстве!

Я закрывала глаза, давила на виски, пыталась вырвать из памяти хоть одну живую, пахнущую деталь. Но воспоминания рассыпались, как труха. Москва превращалась в набор пустых слов: «метро», «улица», «дом». Они не вызывали ничего. Ни тепла, ни боли.

Весь мой дар, вся моя странность и ценность в этом мире были построены на этом мосту в прошлое. А мост рушился. Исчезая, он оставлял за собой ту самую пустоту, ту Пустоту, которой так вожделел Мардук. Он, кажется, победил, даже не прикоснувшись ко мне.

Кто я теперь? Женщина без прошлого. Случайная пленница реальности. Удобный информатор, который вдруг стал бесполезен?

Тихий стук заставил меня вздрогнуть. В комнату вошёл Каэлан. Его взгляд метнулся ко мне, застывшей в центре кухонного разгрома. Руки, покрытые мукой и трясущиеся, выдавали мой животный ужас. Он заметил крошки у стены и аккуратный, безжизненный каравай на столе.

— Элис?

Я не могла вымолвить ни слова. Только покачала головой, сжав кулаки так, что боль в ладонях была хоть каким-то якорем в этом распаде.

Он подошёл, не касаясь меня, и долго смотрел на моё «творение». Потом осторожно отломил крохотный кусочек и положил в рот. Его лицо не выразило ничего.

— Съедобно, – констатировал он. И тут же, прямо глядя мне в глаза, добил: – Но в этом нет тебя. Ни искры.

Эти слова срезали последние подпорки. «Нет тебя». Я сломалась.

— Я и сама её не чувствую, – выдохнула я, и голос прозвучал хрипло и чуждо. – Я всё забываю, Каэлан. Вкусы, запахи… Я пытаюсь достать их из памяти, чтобы вложить сюда, а там… пусто. Москва уходит. А если она уйдёт совсем… Кто я? Просто бесполезный груз? Что я могу дать тогда? Зачем я нужна?

Я уставилась на свои ладони, испачканные чужой мукой, как будто ответ должен был быть начертан на коже.

Каэлан молчал. Не бросался утешать, не говорил, что всё ерунда. Он просто стоял и принимал мой страх, как принимают донесение о неминуемой беде. Это было почти… уважительно. После долгой паузы он заговорил тихо, но с той чёткой, неумолимой ясностью, которая резала правдой.

— Ты веришь, что твоя сила – в прошлом. А что,