Хозяйка пекарни, или принцам тут не место - Элен Славина

Он сделал шаг и накрыл своей прохладной ладонью мой сжатый кулак. Не погладил. Просто накрыл, как щитом.

— Твой хлеб в Рунце был наполнен не призраками Москвы. Он был наполнен твоей сегодняшней тоской по дому. Твоей надеждой на дом здесь. Твоей добротой к Лео, к Марте, к этим людям. Это были чувства о настоящем. Мардук атаковал не твоё прошлое. Он бил по твоей способности чувствовать. Сейчас рана открыта. Но рана – это не конец света. Это просто факт. Как перелом.

Я подняла на него глаза. Слёз не было, только сухое, леденящее отчаяние.

— А если я разучусь чувствовать? Если всё внутри очерствеет?

— Тогда, – уголки его губ дрогнули в намёке на усталую, невесёлую усмешку, – ты станешь обычной. Как мы все. Но что-то мне подсказывает, что ты слишком хороший пекарь, чтобы позволить своему сердцу зачерстветь, как несвежий каравай.

Он убрал руку. На моей коже осталось прохладное, чёткое пятно.

— Не пытайся слепить вчерашний вкус. Он сгорел. Ищи новый. Начни с этого. С пепла. С этой боли. Испеки Хлеб Отчаяния. Он будет твоим. А значит, живым. А всё живое может забродить и измениться.

Он развернулся и вышел. Тишина, оставшаяся после него, была уже иной. Она не давила. Она требовала.

Я медленно провела ладонью по столу, собирая рассыпанную муку. Взглянула в окно. Струйка дыма почти растворилась в сером небе.

“С пепла, – эхом отозвалось во мне. Хлеб Отчаяния.”

Я сделала глубокий вдох.

Воздух больше не был ватным. Он был холодным, острым и горьким на вкус, как соль. И в этой горечи впервые за день проглянула твёрдая нота – решимость.

Я снова насыпала горку муки. Чужой. Налила воды. Чужой. Но слёзы, которые наконец пробились и упали в миску, были моими. Настоящими. Солёными, горькими и живыми.

И когда я начала замешивать, я не думала о Москве. Я вкладывала в тесто остроту этой потери. Глухую ярость на собственную беспомощность. Холодный страх будущего. И крошечное, упрямое семя – простое желание снова что-то чувствовать. Даже если это будет больно.

Тесто вышло неидеальным, неровным, оно липло к рукам и сопротивлялось. Оно было живым. И когда я накрыла его тканью, мне показалось, я почувствовала под ладонью тихий, едва уловимый толчок. Не вспышка света. Просто тёплое, тёмное, медленное биение.

Это было не возвращение. Это было начало пути вперёд. По тёмной, незнакомой дороге, где единственным компасом было моё собственное, искалеченное, но всё ещё бьющееся сердце.

Глава 22. Новые ростки из пепла

На следующее утро я проснулась в чужих, слишком мягких шелковых простынях гостевых покоев цитадели. Запах гари все еще стоял в ноздрях и волосах, будто въевшись навсегда. За окном, вместо привычного вида на мостовую Серебряного Рунца, открывался чужой, слишком правильный королевский сад. Лео спал на кушетке у камина, сжимая в кулачке обугленный уголок спасенного им каравая.

Закрывая глаза, я снова видела, как огонь пожирает пекарню. Пламя облизывало полки с мукой, глиняные горшки трескались, а золотистая закваска превращалась в черную корку. Дыхание перехватывало, а внутри все сжималось от пустоты. Это было как физическая боль – невыносимо.

В дверь тихо постучали.

Я ожидала горничную или, может быть, Каэлана. Но на пороге стояли Марта, старый Густав и кузнец. Их лица были серьезными, а в руках они несли не цветы, а инструменты: топор, пилу, мастерок.

— Ну что, лежебока, – сказала Марта без всяких предисловий, ставя на паркетный пол ведро с известью. – Солнце уже высоко. Пора за работу.

Я смотрела на них, не понимая.

— Какую… работу?

— Какую-какую! – фыркнул Густав. – Новую пекарню ставить! Не думаешь же ты, что мы позволим нашему единственному приличному хлебу пропасть?

— Но… там же только пепелище, – прошептала я.

— Пепелище – отличное удобрение, – уверенно заявил кузнец. – Почва после пожара плодородная. Значит, и дело новое крепче встанет.

Казалось, весь район Серебряного Рунца решил, что вопрос о восстановлении «Золотой закваски» даже не обсуждается. Это было решенное дело.

Когда мы подошли к тому, что осталось от моего дома, у меня снова перехватило дыхание. Но не от горя. От изумления.

На месте пепелища уже кипела работа. Десятки людей – соседи, знакомые, даже те, кто лишь изредка заходил за булкой, – сгребали обгоревшие балки, вывозили золу, расчищали площадку. На тротуаре стояли телеги, груженные свежими, пахнущими смолой бревнами, кирпичами, черепицей.

И над всем этим стоял Каэлан.

Не в бархате и шелках, а в простой полотняной рубахе, закатанной по локоть, и грубых штанах. Он лично направлял двух рослых лесорубов, помогая им устанавливать первую, массивную вертикальную балку нового каркаса. Увидев меня, он лишь коротко кивнул, деловито, но в его глазах читалась та самая непоколебимая решимость, что и у всех остальных.

— Ваша Светлость, – начал я, подходя. – Это… это слишком. Вы не должны…

— Должен, – перебил он он, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Оставив грязную полосу. – Это моя вина. Моя война пришла к твоему порогу. Значит, и восстанавливать это мой долг. И мое желание.

Он посмотрел на толпу работающих людей, и в его взгляде промелькнуло что-то теплое, почти человеческое.

— Хотя, судя по всему, я здесь не главный. Они пришли сами.

Работа кипела с утра до позднего вечера, подчиняясь своему особому, слаженному ритму. Женщины, включая суровую Агату, расчищали место для будущей кухни, сметая щепки и мелкий уголь широкими метлами из березовых прутьев. Звук их работы – мягкое шуршание по камню – стал первым утешительным звуком на этом месте.

Мужчины под руководством Густава и кузнеца возводили стены. Звон топоров, вбивающих деревянные нагели, скрепляющие бревна, глухие удары кувалд – это была музыка созидания.

Лео, преображенный, носился как угорелый, то поднося гвозди, то бегая за водой для раствора. Его детский смех снова зазвучал здесь, вытесняя призрачный треск вчерашнего смертельного пламени.

Я и Финн взялись за самое важное – за новую печь. Не просто очаг, а сердце будущей пекарни. Каэлан предоставил нам лучшего каменщика в городе – седого, молчаливого мастера Эндрю, который, как оказалось, клал печи еще для прадеда нынешнего короля.

Мы с Финном, засучив рукава, месили глину, смешивая ее с песком и водой, пока масса не стала однородной и податливой. Потом передавали комья мастеру Эндрю, а он своими жилистыми, покрытыми