Хозяйка пекарни, или принцам тут не место - Элен Славина

Он подошел ближе, понизив голос так, чтобы слышала только я.

— Они сожгли здание, Элис. Но они не смогли сжечь то, что ты построила здесь. – Его взгляд скользнул по лицам Марты, Густава, по серьезной мордочке Лео, составляющего список. – Это твоя настоящая крепость. И ее не взять огнем.

В его словах не было ни капли сомнения. Только факт.

И в этот миг до меня наконец дошло.

Я смотрела на мешки с мукой, привезенные им ночью. На яйца от Марты, на поленья от Густава, на сосредоточенное лицо Финна, водружающего полку, на озаренное новой целью лицо Лео.

Моя пекарня в Москве была местом работы.

Уютным, любимым, но… одиноким. Здесь, в этом чужом, магическом, подчас жестоком мире, я потеряла стены. Но обрела нечто неизмеримо большее.

Я обрела дом и семью.

Не потому что у меня есть крыша над головой. А потому что под этой крышей теперь были они. Все они. И ОН. Мой принц.

Я глубоко вдохнула, и в легкие ворвался знакомый, живительный коктейль запахов: свежее дерево, мука, сушеные травы и едва уловимый дымок далекого, уже потухшего пожара – как память и как предостережение.

— Лео, – сказала я, и мой голос прозвучал твердо, впервые за многие часы. – Отмерь муки. На первый, послепожарный хлеб. Финн, растопи плиту. Будем печь.

Я подошла к мешку, присланному Каэланом, погрузила в него ладони. Прохладная, шелковистая пыль посыпалась сквозь пальцы. Это была не просто мука. Это было семя. Семя новой жизни, которое передали мне с искренней верой. И я была полна решимости помочь ему прорасти.

Глава 24. Сердце из теста

После первого, еще робкого хлеба, испеченного на импровизированной плите, во временной кухне воцарилась тишина. Хлеб разобрали по крошкам соседи, Лео и Финн ушли на стройку новой пекарни, а я осталась одна, мыла миски и думала о зерне, которое дало росток не в земле, а в пепле.

В дверь постучали.

Я знала, кто это, еще не обернувшись. Каэлан вошел, закрыл за собой дверь, и какое-то время просто молча смотрел на меня.

— Тебе нужно знать, – начал он без предисловий, и его голос был тяжелым. – Пожар не был актом простой злобы. Это было сообщение.

Я перестала вытирать стол, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Мардук?

Он кивнул, подошел к окну, глядя не на сад, а куда-то вдаль, будто видел тени вражеского королевства.

— Он подозревается в заговоре, целью которого является не просто война, а подрыв самого фундамента нашего мира. Его магия… она работает с разломами, с пустотами, с разрывами в самой ткани реальности. – Каэлан повернулся ко мне, и его глаза были бездонными и серьезными. – Твоя магия, Элис, работает иначе. Она соединяет и наполняет. Твой хлеб не просто утоляет голод. Он лечит души, пробуждает воспоминания, дает силы. Он создает связь там, где ее нет.

Я слушала, и у меня перехватывало дыхание. Я всегда чувствовала, что делаю нечто большее, но слышать это вслух, да еще в таком контексте…

— Ты думаешь, я… я ему помеха? – прошептала я.

– Твое присутствие, твоя растущая сила как свет в той самой тьме, с которой он работает. Он, возможно, почувствовал это интуитивно. А его агенты в городе – например, Торвин – могли донести о твоих «особенных» рецептах. «Каравай Единства» был последней каплей. Это был не просто хлеб, Элис. Это был мощный, бессознательно созданный тобой оберег, ритуал единения. Для такого, как Мардук, это как вызов, брошенный прямо в лицо.

Я опустилась на табурет, чувствуя, как мир переворачивается с ног на голову. Я была неслучайной жертвой. Я была мишенью. Потому что пекла хлеб.

— Я не умею этим управлять, – выдохнула я, глядя на свои руки, испачканные в муке. – Я просто… чувствую. Вкладываю эмоции. Я не колдую.

— А что, по-твоему, такое магия в ее чистейшем виде? – Каэлан присел напротив, его колени почти касались моих. – Это воля, воплощенная в действии. Твоя воля – дарить покой, тепло, силу. Твое действие – выпечка. Это и есть твоя магия. Примитивная, неотшлифованная, инстинктивная… и оттого, возможно, самая сильная.

Он помолчал, выбирая слова.

— Но эта сила делает тебя уязвимой. Пока ты не осознаешь ее и не научишься хотя бы немного направлять, ты как ребенок с зажженным факелом в пороховом погребе. Ты можешь осветить тьму, но и привлечь к себе все взрывы.

Мне нужно было что-то сделать.

Не просто слушать, а понять. Я встала, подошла к мешку с мукой, насыпала небольшую горку на стол.

— Я… я не знаю, как это показать, – сказала я, сжимая и разжимая пальцы. – Это просто происходит.

— Не пытайся что-то «сделать», – тихо сказал Каэлан, оставаясь на месте. – Просто сделай то, что делаешь всегда. Но не для всех. Для себя. Или… для меня.

Я закрыла глаза.

Отбросила страх, политику, заговоры. Я представила не магию, а просто… чувство. То самое щемящее тепло, что наполняло меня, когда я видела, как Лео впервые улыбнулся, наевшись досыта. Нежную благодарность к Марте и Густаву. И то сложное, жгучее и нежное чувство, которое вызывал во мне человек, сидящий сейчас за моей спиной. Не как к принцу, а как к Каэлану. К тому, кто видел меня.

Я замесила тесто.

Не думала о пропорциях.

Просто вливала воду, чувствуя, как под пальцами рождается что-то живое. Я не пекла хлеб. Я лепила сердце. Свое сердце – растерянное, наполненное благодарностью, страхом и только что осознанной силой.

Я сформировала небольшую булочку в виде стилизованного сердца, с глубокой трещинкой посередине, будто от удара, и поставила ее на раскаленную плиту.

Мы молча ждали. И тогда это началось.

От булочки не просто шел запах.

От нее исходило мягкое, золотистое сияние, едва заметное в дневном свете, но очевидное в полумраке комнаты. Воздух вокруг наполнился не ароматами, а ощущениями. Теплая волна признательности, острое лезвие тревоги, и сквозь них – прочный, как стальная нить, поток чего-то светлого и бесконечно преданного. Это была не эмоция Каэлана или моя. Это был мост. Самая настоящая связь.

Каэлан медленно поднялся.

Он подошел к плите, не сводя глаз с сияющей булочки. На его обычно непроницаемом лице было чистое изумление.

— Боги, – прошептал он.