Все, что мы не завершили - Ребекка Яррос

ориентироваться, но, как только я заговариваю о финале, все заходит в тупик. Джорджия не желает сотрудничать. Она меня совершенно не слушает. Ей надо, чтобы все было так, как хочет она.

— Кого-то мне это напоминает. А ты сам ее слушаешь? — спросил Адам. — На сей раз книга не только твоя, это и ее книга тоже, и для человека, который так ратует за изучение первоисточников, ты с поразительным упорством не замечаешь прекрасный первоисточник прямо у тебя перед носом. Джорджия — лучший эксперт по всем вопросам, связанным со Скарлетт Стантон.

— Да, наверное.

— Да ладно, Ной. Ты никогда не бежал от трудностей. Черт, да ты сам ищешь трудности на свою голову. Позвони Джорджии, задействуй свое легендарное обаяние, чтобы тебя сразу не выставили за порог, образно выражаясь. А потом просто слушай, дружище. А сейчас мне действительно надо бежать. У меня скоро встреча, и нужно успеть принять душ. — Он направился к выходу.

— Я уже пробовал задействовать обаяние! — крикнул я ему вслед.

Пробовал и ничего не добился, что раздражало с профессиональной точки зрения и приводило в смятение с точки зрения личной… особенно если учесть, что даже теперь, на расстоянии больше тысячи километров, меня по-прежнему тянуло к ней.

Адам обернулся ко мне на ходу.

— Нет, не пробовал. Если звонил всего дважды.

— Как ты вообще узнал о скульптуре? — Мой голос разнесся по всему фойе.

— «Гугл» в помощь! — Он отсалютовал двумя руками и вышел на улицу, оставив меня с убедительным доказательством, что в тот день в кабинете Скарлетт я был отнюдь не единственным творческим гением.

И я приступил к новым исследованиям: не о Битве за Британию, а о Джорджии Стантон.

Сначала я долго разглядывал свой телефон, который безобидно лежал на столе, потом — страницу блокнота, где записал номер. Крайний срок сдачи рукописи стал еще на неделю ближе, и, хотя я наметил основные сюжетные линии, с моей точки зрения, правильные для героев, к работе я так и не приступил. Не было смысла садиться писать, если Джорджия потребует все изменить.

Задействуй свое легендарное обаяние…

Я набрал номер, встал у высокого окна в кабинете и принялся слушать длинные гудки, глядя на Манхэттен с высоты своего этажа. А вдруг она не ответит на мой звонок? Впервые в жизни меня беспокоило, возьмет ли женщина трубку, когда я ей звоню. Не потому, что я всегда был уверен, что трубку возьмут непременно, а потому, что меня никогда это не волновало.

Спрашивай о ее прабабушке. Спрашивай о ней самой. Перестань видеть в Джорджии врага, относись к ней как к партнеру, с которым вы делаете одно дело. Попробуй представить, что она просто подруга по универу, а не кто-то с работы или женщина, которая тебе интересна. Это были советы Эдриен, за которыми последовало язвительное замечание, что у меня никогда в жизни не было партнера, я никогда не работал в команде и не умею работать в команде, потому что помешан на контроле и со мной в принципе невозможно сработаться.

Меня бесило, когда сестрица была права.

— Ной, чем я обязана такой чести? — Джорджия все-таки взяла трубку.

— Я видел твою скульптуру. — Сразу зайдем с козырей.

— Какую скульптуру?

— Дерево, вырастающее из моря. Я его видел. Оно потрясающее. — Я еще крепче сжал в руке телефон. Если верить интернету, это была последняя ее работа.

— А… — Джорджия секунду помедлила. — Спасибо.

— Не знал, что ты скульптор.

— Ну… да. Была скульптором. Давным-давно. Ключевое слово «была». — Она натянуто рассмеялась. — Теперь я целыми днями сижу в бабушкином кабинете и разбираю бумаги.

Тема закрыта. Все ясно. Я не стал наседать — пока рано.

— О, бумажная работа. Мое любимое занятие по вечерам, — пошутил я.

— Ну, здесь тебе был бы рай, потому что тут столько бумажной работы… Ты. Даже. Не представляешь. Как много, — простонала она.

— Мне так нравится, как ты стонешь. — Проклятье. Я поморщился и уже мысленно прикинул, какой штраф мне назначат по иску о сексуальных домогательствах. Да что со мной происходит?! — Черт. Извини. Не знаю, что на меня нашло. — Вот тебе и подруга по универу.

— Все нормально. — Джорджия рассмеялась, на этот раз искренне, от души, а мне в грудь словно врезался поезд на полном ходу. Ее смех был прекрасен, и впервые за несколько дней я улыбнулся. — Теперь я знаю, что тебя заводит, — поддразнила она, и я услышал на заднем плане характерный скрип, который сразу узнал. Джорджия откинулась на спинку кресла. — Нет, правда. Все нормально, — повторила она, отсмеявшись. — Ладно, к делу. Тебе что-то нужно? Потому что, если ты сейчас скажешь сакраментальную фразу «счастливый финал», я лучше сразу с тобой попрощаюсь и вернусь к своим бумагам.

Я поморщился, снял очки и принялся вертеть их за дужку.

— Ну… эту тему можно обсудить позже. Я просто пытаюсь добавить личные детали и хотел узнать, какой был любимый цветок у твоей прабабушки? — сказал я и зажмурился. Из всех тупиц на свете ты самый тупой, Морелли.

— Она любила розы. — Ее голос смягчился. — У нее целый сад английских чайных роз. То есть был сад. Я никак не привыкну, что прабабушки больше нет.

— Да, тут нужно время. — Я положил очки на стол. — Когда умер отец, я целый год привыкал к его уходу. И, если по правде, до сих пор иногда говорю о нем так, будто он еще жив. Кроме того, сад остался, просто теперь он твой.

Я посмотрел на фотографию в рамке: мы с папой стоим рядом с «ягуаром» 1965 года выпуска, который мы восстанавливали целый год. Это всегда будет папина машина, пусть даже теперь она записана на мое имя.

— Да, сад остался. Не знала, что твой отец умер. Искренне соболезную.

— Спасибо. — Я кашлянул и снова уставился на городской горизонт за окном. — Это случилось несколько лет назад, и я сделал все возможное, чтобы его смерть не стала достоянием прессы. Все постоянно копаются в моей биографии, ищут причину, по которой все мои книги… — Не говори этого. — Заканчиваются плохо.

— А есть причина? — тихо спросила Джорджия.

За последний десяток лет этот вопрос мне задавали как минимум сотню раз, и обычно я отвечал, что, по моему скромному мнению, книги должны отражать реальную жизнь, но сейчас мне совсем не хотелось выделываться.

— Никакой великой трагедии, если ты спрашиваешь об этом. — Я натянуто улыбнулся, хотя она не могла меня видеть. — Обычная семья среднего класса. Папа был автомехаником. Мама — учительница. Кстати, до сих