Все, что мы не завершили - Ребекка Яррос

пор работает в школе. Вполне счастливое детство с барбекю всей семьей, походами на бейсбольные матчи и до чертиков надоедливой младшей сестрой, которую я очень люблю. Разочарована?

Большинство людей были бы разочарованы. Все почему-то считали, что мне было положено осиротеть в раннем детстве или пережить катастрофу не меньших масштабов.

— Вовсе нет. На самом деле прекрасное детство. — Ее голос чуть дрогнул.

— Когда я начинаю работу над каждой книгой, первое, что я вижу в персонажах, — это их недостатки и слабости. Потом я вижу, как эти слабости и недостатки приведут персонажей к духовному перерождению… или к гибели. Ничего не могу с этим поделать, все получается само собой. История разыгрывается у меня в голове и выливается на страницы. — Я отошел от окна и прислонился к краю стола. — Трагичная, сокрушительная, горькая, рвущая сердце… уж какая есть.

— Гм… — Я почти видел, как она задумчиво хмурит лоб, чуть склонив голову набок, и кивает, словно соглашаясь с моими словами. — Прабабушка говорила, что воспринимает своих персонажей как настоящих, живых людей с непростым прошлым, часто в состоянии конфронтации с самими собой. Она видела в их недостатках нечто такое, что надо преодолеть, чтобы обрести настоящее счастье.

Я кивнул, хотя, опять же, Джорджия не могла меня видеть.

— Верно. Обычно она использовала недостатки и слабости своих героев, чтобы научить их терпению, укротить их гордыню, привести к пониманию, что любовь побеждает все. И в ее книгах любовь действительно побеждает, причем всегда самым неожиданным образом. Боже, в этом она была лучшей.

Мне еще предстоит овладеть этим навыком: описать жизнеспособное всепобеждающее смирение. Самоотверженность на грани величия. В моих книгах я всегда подходил к этому рубежу, но известная стерва, которую мы называем судьбой, неизменно спешила вмешаться и отнимала у героев все шансы.

— Да, она была лучшей. Она любила… любовь.

— И все это должно сохраниться в последней книге, — выпалил я и поморщился. Один удар сердца. Второй. Третий. — Джорджия? Ты меня слушаешь?

Она могла бросить трубку в любую секунду.

— Да, — отозвалась она. В ее голосе не было злости, но не было и намека на вероятную уступку. — Это история о любви. Но это не любовный роман. Именно поэтому я отдала книгу тебе, Ной. Ты не пишешь романтику.

Я моргнул, наконец-то осознав, что между нами лежит почти непреодолимая пропасть.

— Но я же сказал, что эту книгу я напишу как романтику.

— Нет, ты сказал, что в жанре романтики тебе никогда не сравниться с моей прабабушкой, — возразила она. — Ты обещал, что все сделаешь правильно. Я знаю, что здесь должен быть сокрушительный финал, и я согласилась отдать тебе книгу именно потому, что ты сможешь закончить историю как надо. Я подумала, что ты сумеешь передать ее чувства и переживания после войны максимально приближенно к правде.

— Черт, черт, черт.

Это был даже не Эверест, а луна, и вся ситуация произошла только из-за того, что мы изначально поняли друг друга неправильно. Наши цели не то что не совпадали, но были прямо противоположны.

— Ной, если бы я хотела романтики в этой книге, я попросила бы Кристофера найти писателя именно в жанре романтики.

— Почему ты не сказала мне сразу? — спросил я, стиснув зубы.

— Я сказала! — возмутилась Джорджия. — В прихожей, когда ты уходил, я сказала, что ты не напишешь в этой книге счастливый финал. Но ты не слушал. Только высокомерно тряхнул головой, выдал что-то вроде «увидишь» и гордо вышел за дверь.

— Потому что я решил, что ты усомнилась в моих писательских способностях.

— Нет, я имела в виду, что не надо счастливого финала!

— Теперь-то я понял. — Я ущипнул себя за переносицу, пытаясь придумать выход из очевидно безвыходного положения. — Ты действительно хочешь, чтобы история твоей прабабушки была грустной и траурной?

— Она не была траурной. Но это не романтическая история.

— А должна быть романтической. Мы можем дать ей такой финал, который она заслужила и выстрадала.

— Какой финал, Ной? Ты хочешь закончить реальную историю ее жизни каким-то счастливым вымыслом, где они бегут навстречу друг другу по цветущему лугу, раскинув руки для объятий?

— Не совсем. — Вот он. Мой шанс. — Представь, что она идет по пустынной грунтовой дороге сквозь сосновую рощу, вспоминает их первую встречу, и как только он видит ее… — Вся сцена уже сложилась у меня в голове.

— Ты прямо король клише.

— Клише? — Я чуть не подавился этими словами. Как по мне, лучше прослыть мудаком, чем королем клише. — Я представляю, что делаю. Просто дай мне карт-бланш.

— Знаешь, почему я все время бросаю трубку, когда ты звонишь?

— Просвети меня.

— Потому что ты меня совершенно не слушаешь, все, что я говорю, тебе неинтересно, а так мы оба не тратим впустую свое драгоценное время.

Раздался тихий щелчок, и разговор оборвался.

— Черт. — Я аккуратно положил телефон на стол, чтобы не швырнуть его в стену.

Все, что говорит Джорджия, мне интересно. Просто меня задевает, что она так упорно отказывается со мной разговаривать, что, опять же, никогда прежде не вызывало сложностей и стало проблемой только с этой конкретной женщиной.

Писать книги гораздо проще, чем общаться с людьми. Может быть, кто-то и не дочитывал мои романы — так сказать, бросал трубку, не желая разговаривать со мной в литературном смысле, — но я об этом не знал и был волен думать, что мне все-таки удалось донести до читателя свою авторскую позицию. Даже если кто-то захлопывал мою книгу на середине и морщился от отвращения, это происходило не у меня на глазах.

Я провел руками по лицу и резко выдохнул, выпуская скопившееся раздражение. Впервые в жизни я встретил человека, еще больше помешанного на контроле, чем я сам.

— Дашь совет, Джеймсон? — спросил я вслух, листая распечатанные страницы рукописи и писем. — Да, у вас получалось поддерживать связь даже в зоне боевых действий, но тебе-то уж точно не приходилось пробивать стены Скарлетт по телефону.

Я дал себе время погрузиться в историю, осмыслить, что именно требует от меня Джорджия, но представить, что Скарлетт смирилась с потерей и стала жить дальше, отпустив прошлое… обречь ее на условную полужизнь в вымышленном пространстве художественного произведения… это слишком жестоко даже для меня.

Три месяца. У меня всего три месяца, чтобы не только убедить Джорджию, что история Скарлетт и Джеймсона должна завершиться счастливым воссоединением, но и написать эту чертову историю, сохранив стиль и голос другого автора. Я взглянул на календарь, понял, что остается уже меньше трех месяцев, и выругался. Громко и вслух.

Нужно срочно менять тактику,