Это по любви - Рина Райт

В салоне пахнет прохладой кондиционера и дорогой кожей сидений. Я невольно провожу ладонью по шее — под подушечками пальцев ощутимо бьётся вена, пульс торопливый, как у загнанной птицы. Мысли рассыпаются на острые осколки: «объедки», резкий удар, брызги крови на белом кафеле, слишком откровенный поцелуй, спокойная уверенность его матери, и, самое странное то, что он не поехал со мной.

Если бы он сел в машину… Меня бросает в жар от одной только мысли. Картинка слишком ясная: входная дверь, щелчок замка, его ладонь на моём затылке, поцелуй, в который я проваливаюсь без остатка, простыни, что не успевают остыть. Сегодня это могло бы случиться.

Но я уже знаю, что это неминуемо произойдет в любую другую ночь, где мы перестанем притворяться и честно сделаем то, чего действительно хотим оба.

Пауза — не про отдаление, а про выдох. Про то, чтобы собрать себя, прежде чем снова шагнуть навстречу.

Переступив порог квартиры, я неспешно снимаю босоножки — ремешки скользят по коже, стопы с благодарностью касаются прохладного пола. Расстёгиваю корсет, чувствую, как грудь впервые за вечер свободно вздыхает, юбка спадает мягким шорохом. Наконец-то отпускаю плечи — в одних трусиках иду в ванную, по пути машинально отмечая в зеркале на стене: румянец стал тише, но глаза всё ещё блестят.

В ванной открываю горячую воду — шумная, плотная стеной, она сразу заполняет пространство паром. Струи стекают по плечам, шее, лопаткам, смывают липкий страх, чужие взгляды, вязкий ком в горле — и его слова. Макаров не имел права говорить мне такое. Никто не имел.

И ведь именно из-за долгов Глеба я ввязалась в денежные условия с Янковским — и теперь они уже не кажутся мне такими страшными. Потому что, чёрт возьми, мне, похоже, хочется быть с ним. Под его защитой. И под его касаниями. Тело честнее любой речи, оно мгновенно отзывается жаром на память о его ладони на моей талии, о тёплом дыхании у уха.

Я неожиданно смеюсь в пустой, мокрой от пара ванной — смешно и бесстыдно, но по-своему красиво. И правильно, что сейчас я одна. Потому что хочу помнить всё это не как компенсацию за чужую мерзость, не как нервный рывок после унижения, а как наш выбор — чистый от чужой крови и адреналина. Наш — когда захочу и скажу, а не потому что обстоятельства прижали к стене.

Вытираюсь насухо. Натягиваю мягкую футболку, шорты. С ноутбуком устраиваюсь на кухне, ставлю рядом стакан холодной воды — конденсат сразу оставляет мокрый круг на столешнице. Открываю ноутбук и загружаю белые слайды презентации. Тезисы стоят ровно: цель, задачи, новизна. Переставляю два абзаца местами, редактирую подпись к диаграмме, помечаю маркером фразы, которые хочу отрепетировать вслух. Руки двигаются уверенно, и в сознании наконец появляется знакомый, дисциплинирующий порядок.

И в этот момент я правда благодарна Нику за то, что он дал мне передышку. Хочется поскорее поставить точку в этой истории с учёбой.

Телефон вибрирует на столешнице. Я машинально тянусь — уверена, что это Ник. Экран вспыхивает, я пару раз моргаю, как будто из-за усталости читаю не то. Но имя отправителя не меняется.

Глеб.

Секунда тянется липкой нитью, словно кто-то специально растягивает время, чтобы я успела вспомнить всё, от чего только что отмывалась. На экране ни «привет», ни «прости», а какая-то безликая ссылка.

В груди прохладно, как от сквозняка, что пробирает под одежду. Я не тороплюсь кликать — не хочу снова распахивать то, что только закрыла. Пальцы останавливаются в паре сантиметров от экрана.

Следом прилетает второе:

«Надо встретиться. Вдвоём».

Я качаю головой в пустой кухне, словно он способен это увидеть. Кладу телефон на стол экраном вниз, и на кухне сразу становится тише, будто вместе с подсветкой гаснет лишний шум в голове.

Делаю несколько длинных вдохов — считаю: раз, два, три. Возвращаю взгляд к слайдам. «Цель. Задачи. Новизна». Мысленно дописываю к этому списку ещё один пункт: «границы».

Сегодня у меня они точно есть.

Глава 25

Ночью я спала, откровенно говоря, плохо. Сон был беспокойным, я просыпалась несколько раз и каждый раз долго лежала с открытыми глазами, слушая, как тикают часы и шумит ночной город. Поэтому, когда звенит будильник, я просыпаюсь разбитой и злой — как после длинной дороги без остановок.

Шлёпаю босыми ногами на кухню, нащупываю кнопку кофемашины. Пока греется вода, нарезаю яблоко тонкими ломтиками и сразу откусываю первый. Яблоко кислое, а первый глоток кофе обжигает язык, второй наконец-то прогоняет ватную тупость из головы. Пахнет горечью и чем-то спасительным, как будто чёрный кофе — это единственное, что держит меня в вертикали.

И только после того, как допиваю чашку, стоя у окна и глядя на город у себя под ногами, я понемногу прихожу в себя. Дыхание выравнивается, мысли выстраиваются в ряд. Вспоминаю о презентации, о том, что сегодня надо прогнать вступление, отметить слабые места. А потом — как незваный гость — всплывает Глеб. Тот, кто всё ещё пытается открыть дверь старым, давно сломанным ключом.

Для чего ему эта встреча? Что скрывает та ссылка?

Я тянула слишком долго. Почти до боли прикусываю нижнюю губу и, собравшись, жму на ссылку — меня перекидывает в облако.

Превью — узкий вертикальный кадр. Я узнаю обои за долю секунды: кофе с молоком, дешёвый торшер в углу. Та самая квартира, где всё пахло табаком и освежителем воздуха, где было наше «мы», из которой я уходила с ощущением, будто всё стерто. Ошиблась.

Я не нажимаю сразу. Но палец всё равно касается экрана.

Сначала — дрожащая картинка, шорох, смех. Потом — я. Мой профиль. Волосы, спадающие на плечи. Сорочка, слетевшая с одной бретели, оголяя почти всю грудь. Лицо — не полностью, но достаточно, чтобы сомнений не осталось. Короткий смешок — мой. Камера дёргается ближе, я тянусь закрыть объектив ладонью — и сама же отнимаю. Игра. Доверие. Глупость. Всё вместе.

Мужская рука на моей груди. Мой стон.

Я выключаю звук. Смотрю без аудио — так легче. Но даже молча картинка обжигает, как кипяток. В груди стягивается тугой узел — стыд, злость, беспомощность. Та, прежняя, смотрит на меня из экрана — и я на секунду не понимаю, кто из нас настоящая.

Видео обрывается внезапно, будто его