Это по любви - Рина Райт

Глеб чуть наклоняется вперёд, опираясь локтями о край столешницы. Голос опускается почти до шёпота:

— Какая ещё уголовная? Ты же знаешь, как это работает. Десять каналов, один слив — и никому уже не важно, кто нажал. Никаких меня там нет.

Я ровно кладу ладонь на стол, медленно выстукивая ритм ногтями, собирая мысль и выравнивает дыхание. Говорю неспешно, будто проговариваю тезисы на защите.

— Тогда по порядку. То, что ты делаешь, — вымогательство, статья 163 УК РФ. Видео без моего согласия — нарушение неприкосновенности частной жизни, статья 137. Его оборот и угроза распространения — незаконный оборот порнографических материалов, статья 242. Плюс наш старый хвост: ты уговаривал меня брать кредиты на “проект”, которого не существовало. Мошенничество в сфере кредитования, статья 159.1. Этого достаточно хотя бы для проверки. Переписка, вложение и метаданные у меня сохранены.

Внутренне усмехаюсь, хоть где-то пригодились мои знания юриспруденции.

Глеб же усмехается открыто, откидывается на спинку. Скрещивает руки на груди, большой палец нетерпеливо постукивает по плечу. На долю секунды под скулой дёргается жилка — крошечная трещина в маске равнодушия:

— Не смеши, Ника. Ты не посмеешь. Только не ты.

Я не моргаю. Внутри — тихий щелчок: равнодушие сдвигается, освобождая место спокойной злости.

— Хочешь проверить?

Мы выдерживаем паузу. Его улыбка блекнет, и он чуть шире расправляет плечи — пытается вернуть привычную позу превосходства. Но я уже вижу, как в зрачках мелькает осторожность, крошечная тень сомнения — он всё-таки просчитывает риски.

— А ты хочешь проверить, как на это отреагируют в твоём универе? — произносит он медленнее, чем раньше, и голос становится суше. — И как это понравится твоему янтарному принцу? Посмотрим, как быстро исчезнут твои границы, когда по пабликам пойдёт твоё лицо и не только.

Слова хлещут, но уже не бьют до дна. Это больше похоже на забрызганное стекло, а не на нож. Я сильнее прижимаю ладони к столешнице — прохлада дерева возвращает дыхание, выравнивает пульс. Держу его взгляд, говорю тише, но ровно:

— Сколько? — спрашиваю. Не потому, что собираюсь платить, а лишь хочу услышать цену его совести.

Он оживляется мгновенно, будто всё это время ждал именно этого вопроса. Пальцы перестают постукивать по рукаву, он наклоняется вперёд, лицо становится сосредоточенным, почти деловым:

— Двести тысяч, — не мигая, будто диктует номер документа.

Я медленно моргаю.

— Долларов?

Он вдруг улыбается, легко и открыто, словно я рассказала ему смешную шутку.

— А ты смешная. Ты стоишь дешевле. Рублей. Наличными. Сегодня.

Цифра зависает между нами, как раскалённый шар. И вдруг становится ясно — не столько сумма важна, сколько сам ритуал унижения: «принеси, отдай, молчи». Я чувствую, как в груди вместо ожидаемой паники поднимается ровная, холодная злость.

Как же он меня бесит в этот момент. Мне хочется вылить его кофе ему на голову. Но я этого не делаю, несмотря на что руки прям чешутся. Вместо этого я лишь киваю, словно фиксирую сумму:

— Приняла к сведению. Теперь слушай внимательно. Если хоть один кадр случайно всплывёт где-нибудь, я иду не в универ, а в отдел — с заявлением, перепиской, ссылкой и твоими требованиями. Источник распространения вычисляется, а вымогательство и вмешательство в частную жизнь — это не поболтали и разошлись.

Он коротко смеётся — сухо, без радости.

— Посмотрим, кто первый побежит. В пабликах громче звучит видео, чем твои статьи.

— В пабликах короткая память, — отвечаю. — У дел — длинная.

Он прищуривается. В его взгляде — привычная попытка продавить.

— Значит, никаких денег? — тянет он

— Никаких, — подтверждаю ровно. — Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Я и так заплатила за тебя сполна.

— Значит, я верно все понял, сосешь за деньги у Янковского, — произносит криво усмехнувшись, но тут же морщится.

Слова режут слух, но не кожу. Я чувствую, как позвоночник сам выпрямляется, взгляд становится холодным. Смотрю прямо уму в глаза.

— Это не твое дело, Глеб. — отвечаю, не повышая тона. — Для меня тебя больше не существует. Так что катись туда же, откуда вернулся. И удали уже эти видео. Иначе я начну думать, что ты не только шантажист, но ещё и жалкий неудачник, который дрочит на бывшую.

Он замирает на секунду — словно не ожидал, что удар вернётся. Челюсть сжимается, под скулами нервно дёргается жилка. Пальцы с так и не отпитой кружки белеют на костяшках. Он смотрит на меня в упор и, кажется, не узнаёт — будто пытается совместить картинку из прошлого с тем, что видит сейчас.

А я изменилась. И ему пора это понять. Я больше не наивная, доверчивая девчонка, которую можно втянуть в чужие кредиты сладкими рассказами про стартап мечты. Да, мне пришлось расплачиваться — по-настоящему, самой, за чужие долги и свои ошибки. Грязно? Возможно. Зато честно. В отличие от Макарова. Он врал, изменял, исчезал, а теперь пытается шантажировать нашим интимом. Придурок. Хотела бы я стереть этот период из памяти — но раз нельзя, буду смотреть ему в глаза, не моргая.

— Ты стала жёстче, — констатирует он, глядя испытующе. — Непривычно.

— Жизнь вынудила, — пожимаю плечами.

Он улыбается почти по-настоящему — тонко, криво, как у человека, который ещё не решил, раздражает его это или, наоборот, заводит. На секунду смягчается линия рта, но глаза остаются прежними — скользкими, приценивающимися.

Я отрываю ладонь от столешницы, беру бутылку, делаю медленный глоток воды. Ставлю её на место аккуратно, точно. Он продолжает изучать:

— Не пойму, нравится мне это в тебе или нет, — говорит медленно, словно смакуя слова.

— Избавь меня от своих оценок, Глеб, — отвечаю без нажима. — Просто удали все видео со мной и больше не появляйся в моей жизни.

Макаров качает головой, на лице — снова эта холодная невозмутимость, под которой слышно, как скрежещет металл.

— И всё же… дедлайн. Девять вечера. Пришлю адрес. Будь одна. Если не хочешь последствий, — произносит отточенно, будто диктует условия сделки.

— Я не передумаю, — спокойно возвращаю. — А если попробуешь — столкнёшься с теми, кто любит статьи не меньше пабликов.

Он на секунду опускает взгляд в чашку, задумчиво вертит её, большим пальцем скользит по кромке крышки — нервный жест, которого я раньше не замечала. Опускает взгляд в сторону витрины, где бариста взбивает молоко, пена растёт как облако над питчером. Возвращает глаза на меня:

— Ты сама выбрала, — бросает ровно, встаёт и задвигает стул. Уходит, не оборачиваясь.

Я остаюсь сидеть, слушаю, как звенит колокольчик над дверью. Спина расслабляется, плечи опускаются. Я впервые за всю встречу откидываюсь на спинку стула. Беру телефон в руки и выключаю запись диктофона. После чего