Это по любви - Рина Райт

Каждый вечер перед сном мне звонит Ник. Сначала это были скудные пару минут про то, как прошел день и какие планы на завтра, но спустя время наши разговоры становятся длиннее, теплее и интимнее. Он говорит, что скучает. И я, честно, тоже. Скучать начинает тело: хочется видеть его глаза, ловить в воздухе его запах, чувствовать рукою знакомую тяжесть ладони на талии. Ещё чуть-чуть — и это станет больно. Пока — просто тянет.

Ник просит прислать фото, и я отправляю. Лицо, ноги, ключицы, прикрытую грудь простынью. Мне кажется я хожу по тонкому льду, но Янковский не давит. Не просит большего того, что я могу ему дать.

Разговор о «наших условиях», начатый в ресторане, висит в воздухе тяжёлой люстрой. По телефону я не хочу туда лезть. Решаю дождаться его. Поговорим рядом, на одном диване, смотря друг другу в глаза.

Глеб молчит. И я стараюсь верить, что больше никогда его не увижу и не услышу.

В день защиты я просыпаюсь раньше будильника, повторяю тезисы под душем и не теряю голос. Комиссия забрасывает меня острыми вопросами. Я отвечаю — не бегу в пол глазами, держу паузы, смотрю на лицах педагогов и удовлетворительные кивки головой. Я умница.

Когда звучит «отлично», у меня наконец появляется право прислониться лбом к холодной стене в коридоре универа и просто улыбнуться от облегчения. Я это сделала.

Звоню маме и делюсь новостями. Обещаю приехать после вручения диплома, чтобы лично ей его показать Мама ждет. И я знаю: ждала бы и любила, даже если б меня отчислили. Эта мысль поднимает волну тихой благодарности.

После мы с Катей встречается в ресторане. Мы много смеёмся, танцуем плечами. Мужчины за соседним столиком присылают вежливый комплимент — бутылку игристого и сырную тарелку. Мы флиртуем, но не переходя границы.

Когда один из них просит мой номер, я мягко качаю головой и говорю, что в отношениях. Каких именно — оставляю при себе. Катя же легко, как всегда, обменивается контактами — и на следующий день наконец-то идёт на свидание, шлёт мне из такси смайлы и фото туфель.

* * *

День вручения — как выдох после длинной ноты. Зал пахнет цветами, свежей бумагой и чем-то влажно-холодным, как в библиотеке перед закрытием. Мантия шуршит при каждом движении, под ней прячется моё шелковое платье — гладкое, струящееся, которое я хочу наконец-то «выпустить на свет».

После церемонии мы с одногруппниками забронировали зал в ресторане — обещали друг другу смеяться до хрипоты и не вспоминать про ответы на вопросы комиссии, но пока ещё не отпускает торжественность момента.

Проректор протягивает красный диплом. Я улыбаюсь — не на камеру, а самой себе. У меня высшее юридическое.

Спускаюсь со сцены — шаг, ещё один — и в конце зала замечаю его. Он словно вырезан из этого света — в костюме, сидящем так, будто пошит прямо по нему. В руках — огромный букет алых роз, слишком щедрый для одного мгновения. Его взгляд цепко цепляет меня с первого же шага — в нём нет сомнений, будто ему нужно увидеть только меня, и он находит.

Дыхание сбивается остро, коротко. Сердце на секунду замирает, а потом делает честный, узнающий толчок. И всё внутренне становится простым: я рада его видеть. Я соскучилась — сильно, физически, до дрожи в коленях.

Иду к нему на ватных ногах — потому что по-другому не могу. Тянет, как магнитом.

Еще вчера он говорил, что вернется через три дня, но вот он здесь. Сделал мне сюрприз. Боже, как мне приятно.

Он делает пару шагов навстречу, и когда мы оказываемся достаточно близко, воздух насыщается его запахом — тёплым, немного горьким, каким я его помню. Он протягивает букет, мои пальцы цепляются за прохладные стебли и тут же тут же чувствуют тёплую ленту — как его ладонь.

— Скучала? — тихо, почти не шевеля губами.

Я киваю. Горло предательски перехватывает, как будто все слова разом стали слишком большими.

— И я, Ника, — отвечает так же тихо, и в его голосе то тёплое, что не спутать ни с чем. — Очень.

Глава 28

Ник

Сегодня утром мы наконец подписали договор. Юристы перестали спорить о запятых и сроках, поставили печати. Я даже не дочитал финальную рассылку, а сразу купил билет до Москвы.

Перелет три с половиной часа без связи и без возможности как-то повлиять на длину этого перелёта. Пауза, где можно было просто смотреть в иллюминатор.

Прохладный воздух из дефлекторов охлаждает голову, но не мои мысли. Уже третью неделю ничто не выветривает их из головы — всё снова возвращается к Покровской. Это уже было в универе. Так и сейчас. Почти ничего не изменилось, за исключением одного: теперь я хочу верить, что она — моя. По крайней мере, надеюсь на это сильнее, чем привык надеяться вообще.

На подкорке понимаю, ломаю девчонку — своими правилами, своей скоростью и напором. И честно признаюсь себе — отпускать пока не хочу. Секса у нас ещё не было, и, возможно, поэтому всё так остро. Просто знаю, когда это случится, станет хуже. Не в том, что плохо, а в том, что глубже и необратимее.

Я, черт возьми, кайфую от неё. От всей неё. От самой макушки до кончиков пальцев на ногах.

Не понимаю, как она до сих пор не видит, насколько манкая для мужских глаз — без игры, без позы, просто в том, какая есть. И она этого не использует. По крайней мере, не демонстративно. И от этого тянет ещё сильнее.

Я ни перед кем не собираюсь оправдываться. И, если кому-то покажется, что я закрываю какой-то гештальт, то это далеко не так. В универе я хотел её просто, без психологических конструкций. Она же сторонилась — будто боялась. Чего — я тогда не понимал. Да и сейчас у меня нет ответа. Как и ответа — почему она начала встречаться с Глебом, который в то время умудрялся улыбаться, а за её спиной переспать с половиной потока.

Я смотрел на это как на кривую картинку, которая не складывается в сюжет. Меня раздражала не ревность — бессмысленность происходящего. Почему она не видит очевидного? Настолько уже влюблена? Или просто не хочет разочаровываться? Внутри копилась сухая злость: на него — за притворство, на неё — за закрытые глаза, на себя — за то, что всё это вообще трогаю.

Мы с