Это по любви - Рина Райт

вырвали. Полоса прокрутки тонкая, как нитка, — а порез глубже, чем я себе позволяю. Я правда думала, что всё это осталось в прошлом, но оно снова и снова врывается в моё настоящее — бесцеремонно, без стука.

Трясущимися пальцами набираю сообщение:

«Чего ты хочешь?!»

Эти несколько секунд тянутся липко, как тянучка, и я почти слышу собственное дыхание — резкое, неглубокое. Пальцы леденеют, хотя на коже тепло. Я ловлю себя на желании швырнуть телефон в стену, и сделать вид, что ничего не было.

Ответ приходит только через полчаса — специально выдержанная пауза, будто он наслаждается моим ожиданием:

«Встретиться. Через два часа. Наше любимое кафе».

«Любимое» обжигает не хуже видео. Смешно: у него всё ещё хватает наглости на слово «наше». Перед глазами — стеклянная стена, деревянная терраса, круглые столы, запах корицы и молока. Когда-то туда мы ходили после пар смеяться и делить чизкейк на двоих. Сегодня — там будет разбор полётов.

Наконец пишу короткое: «Ок!»

Секунда тишины после отправки — как хлопок крышкой. Я закрываю глаза, делаю длинный выдох. Неприятно вибрирует где-то под рёбрами — тревога пытается занять всё пространство. Я сама себя останавливаю за монотонными действиями.

Одежда — простая, удобная: джинсы, светлая рубашка, волосы в хвост. Никаких драматических платьев, никаких «посмотри, что ты потерял». Сегодня не про него. Сегодня — про мои границы. На запястье часы — чтобы видеть, как тикает время, и оно — моё. На губы — бальзам без цвета.

Перед выходом останавливаюсь в прихожей у зеркала. Лицо ровное, голос внутри — тоже, почти.

Столица давно гудит. Машины, разговоры, кто-то смеётся в телефоне, стук каблуков о плитку. Я выбираю идти пешком. Короче — на две остановки. Каждое «шаг — вдох — выдох» выравнивает мысли, как гребень воду. По пути покупаю воду. Холодный пластик упруго пружинит под пальцами.

Возле кафе я останавливаюсь на секунду. Сквозь стекло вижу внутренний зал: белые чашки, зелень в кашпо, бариста машет молочной пеной. И его. Сидит у окна, как всегда выбирает крайний столик. Ровная спина, пальцы сцеплены на столе, чашка рядом нетронута. Он уже ждёт.

Дверь звенит чуть громче, чем я готова. Пара голов оборачивается. Я снимаю очки, прячу их в сумку.

Три шага. Два. Один.

Почти автоматически ставлю бутылку на стол, кладу телефон экраном вниз рядом — как символ: он не будет между нами сейчас. Сажусь, чувствую прохладу дерева под ладонями. Спина прямая, подбородок не слишком высоко, ровно.

— Привет, — говорю я, и удивляюсь, что голос не дрожит.

— Привет, — отвечает он.

Во рту у меня на секунду становится сухо от знакомой интонации — с прицеленным вниманием, как всегда, когда пытается считать чужую реакцию до запятой.

Я отмечаю детали: у него синяк на скуле — свежий, резкий, в зеленоватом оттенке под кожей, с тонкой полоской подсохшей крови у губы. Вчерашнее. Справедливо. Его рубашка выглажена идеальнее, чем нужно днём. Часы на запястье — старые, любимые.

Мы смотрим друг на друга, и между нами звук зала расслаивается на фон.

Мысли разбегаются, потом снова собираются в точку: я вспомню, что хотела сказать, когда придёт время. Сейчас достаточно того, что я здесь. Не выбрала ни крик в чате, ни истерики. Выбрала прийти. Это, оказывается, тоже действие.

Я вдруг замечаю свои руки — ладони лежат на столе спокойно. Ещё минуту назад они дрожали. Теперь нет.

Официант приносит меню и оставляет его на краю стола. Мы к нему не прикасаемся. Мне не нужен ни кофе, ни десерт. Хочу поговорить и поставить точку. В груди ещё отзывается недоверие: он прислал ссылку, выбрал наше прежнее место, написал про встречу наедине — без посторонних. Я фиксирую эти детали как служебные пометки, стараясь не включать эмоции.

Он чуть подаётся вперёд — знакомый жест перед началом разговора. Я поднимаю на него глаза и неожиданно понимаю: страх отступил. На его место выходит ясность. У меня есть право не соглашаться, не оправдываться и не играть по навязанным правилам. У меня есть завтрашний день и следующая неделя, когда я буду стоять перед комиссией и говорить о работе и выводах. Это моя жизнь. А он — лишь эпизод. Громкий, болезненный, но уже прошедший.

Я слегка сдвигаю стул, удобнее упираюсь ногами в пол. Ровный позвоночник — ровные слова. Глеб ловит движение и улыбается углом губ — знакомая улыбка человека, который думает, что всё «как раньше». Но я знаю точно, как раньше больше никогда не будет.

Делаю глоток воды, чувствуя, как освежает горло. Смотрю ему в глаза. И в этой тишине, ещё до первого слова, вдруг слышу собственное сердце — ровно, без срывов. Это, наверное, и есть то новое, что во мне родилось. Мне не надо быть громкой, чтобы быть слышной.

Ник, вероятно, решил, что наш показательный поцелуй поставил точку в истории с Глебом. Но это не так.

Разговор начнётся через секунду. А пока — тишина, в которой я точно знаю, что не одна и не «объедки». Я — та, кто пришла сама. И уйдёт тоже сама. Все остальное лишь — слова.

Глава 26

— Ты решил вернуть деньги? — прерываю затянувшиеся гляделки.

Глеб медленно улыбается одним уголком губ. Он чуть откидывается на спинку, неторопливо выравнивает манжет рукава, делает паузу на пол вдоха, смакуя собственную невозмутимость.

— Всегда любил в тебе чувство юмора, — тянет лениво. — Деньги как раз ты мне должна.

Какой поворот событий.

— Интересно — за что? — спрашиваю иронично. — За нарушение моего права на частную жизнь? Или за вымогательство?

Он едва заметно щурится — в глазах не злость, а оценка: с чем я пришла, где меня можно поддеть. Я ощущаю, как внутри всё ещё тянется тонкая струна, но это уже не та нервная дрожь, что скручивает живот. Скорее — собранность. Я отмечаю его жесты: сцепленные пальцы, лёгкое покачивание ногой, как у человека, который привык считать, что в финале победит он. И это почему-то делает меня спокойнее.

— Не драматизируй, Ника. Видео же горячее, думаю многим понравится. Твой покровитель тоже думаю оценит. Если не хочешь, чтобы это осталось только нагим грязным секретом, пусть Янковский покроет.

Он произносит это лениво, как будто речь о бытовой мелочи, а не о моём теле и моей жизни.

— То есть я должна пойти к мужчине и попросить заплатить за тебя? — переспрашиваю так же тихо, без надрыва. — Он заплатит за твоё… творчество, а ты великодушно забудешь, что уже идёшь