Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро

Имя Менхот утонуло не само.

Его топили снова.

И снова.

И теперь — на наших глазах.

Глава 16

Огонь в Архиве

Пожар в архиве — это не просто огонь.

Я поняла это, когда мы выбежали из комнаты Иари.

Горел не дом. Не кухня. Не склад с маслом.

Горела память.

Кахем шёл впереди почти бегом. За ним — Раэм, всё ещё с тёмным камнем Менхота в руке. Я старалась не отставать, хотя ноги после бессонных ночей слушались плохо. Сат-Исет осталась у Сену — я сама настояла. Если это было отвлечение, ребёнка нельзя было оставлять без людей.

— Двери к Сену закрыть, — бросил Раэм Кахему по пути.

— Уже приказано.

— Ещё двоих стражников.

— Будет.

Они говорили коротко. Как люди, привыкшие к опасности.

А я слышала другое.

Если кто-то поджёг архив сейчас, значит, нас услышали. Нашли. Поняли, что мы подошли слишком близко.

И значит, Меру могла быть жива.

Или уже нет.

У северного крыла дворца воздух стал серым.

Сначала запах. Сухой, едкий — горел тростник, дерево, старый папирус. Потом дым. Он полз по полу, цеплялся за ступени, поднимался к расписным потолкам. Слуги бежали с кувшинами. Жрецы кричали друг на друга. Кто-то тащил сундуки со свитками. Кто-то, наоборот, пытался оттеснить людей от дверей.

— Воду! — орал один из писцов. — Там родовые списки!

— Не лейте на печати! — кричал другой. — Вы погубите записи!

Абсурд.

Они спорили о печатях, пока огонь ел всё подряд.

Я закашлялась и закрыла рот краем ткани.

— Мокрые тряпки! — крикнула я. — На лицо! Всем, кто входит внутрь!

Никто не послушал.

Конечно.

Я схватила ближайшего слугу за руку.

— Ткань. Воду. Быстро. Не смотри на меня, делай!

Он побледнел, но побежал.

Кахем уже отдавал приказы стражникам:

— Оцепить входы. Никого наружу без проверки. Всех писцов собрать у западной стены. Кто выносит свитки — имена записывать.

— Там люди! — крикнул кто-то из дыма.

Я обернулась.

Из дверей архива вытащили старика. Он кашлял так, что не мог вдохнуть. Лицо серое, глаза слезятся, руки в чёрной саже.

Я бросилась к нему.

— На бок. Не кладите на спину! Сюда, к стене. Дайте воду, но не вливайте в рот!

Один из молодых жрецов попытался поднять его за плечи.

— Ему надо вдохнуть очищение…

— Ему надо не умереть от дыма!

Я сама повернула старика набок, заставила его наклониться, кашлять вниз. Он хрипел, но дышал. Живой.

Кахем мельком посмотрел на меня.

Не удивился.

И это почему-то стало важным. Он уже знал, что в хаосе я делаю одно: вытаскиваю живых.

Раэм стоял у входа в архив.

Дым обтекал его белую одежду. Лицо было спокойным, но глаза смотрели так, будто он видел не огонь — руку, которая его зажгла.

— Где Меху? — спросил он.

Ответил молодой писец у стены. Весь в саже, с обожжённым рукавом.

— Внутри, владыка.

— Почему?

Писец заплакал.

— Он сказал, что копия осталась на нижнем столе. Что если она сгорит, имя снова утонет.

Я резко подняла голову.

— Он вернулся за копией?

Писец кивнул.

В этот момент внутри что-то рухнуло. Послышался треск дерева, крик, вспышка пламени осветила дверной проём изнутри.

Кахем выругался и шагнул к входу.

Раэм поймал его за руку.

— Нет.

— Там писец.

— Я сказал — нет.

Кахем застыл.

На миг они смотрели друг на друга не как фараон и начальник стражи.

Как два человека у двери, за которой кто-то может умереть.

— Владыка, — сказал Кахем глухо, — если он вынесет копию, у нас останется доказательство.

— Если ты умрёшь внутри, у меня не останется начальника стражи.

— Если доказательство сгорит, у вас останется только приговор невиновной женщине и больной сын.

Тишина между ними ударила сильнее треска огня.

Раэм отпустил его.

— Вернись.

Кахем уже срывал с плеча плащ.

Я схватила мокрую ткань, которую принёс слуга, и сунула ему.

— На лицо. Держите ниже. В дыму меньше воздуха сверху, не стойте во весь рост. Если найдёте его — тащите, даже если будет сопротивляться.

Он посмотрел на меня.

— Приказываешь?

— Да.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то почти живое.

— Привыкаешь.

И он вошёл в дым.

Я осталась у двери с руками, которые вдруг стали бесполезными.

Я могла перевязывать, охлаждать, заставлять дышать. Но огонь не слушал врачей.

Изнутри доносился треск. Крики. Скрежет падающих полок. Дым валил гуще. Несколько писцов у стены плакали, глядя на архив, как на погребальный костёр.

Раэм не двигался.

Я подошла к нему.

— Он найдёт его.

— Ты знаешь?

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Тогда зачем говоришь?

— Потому что иногда человеку нужно за что-то держаться.

Раэм отвёл взгляд к дверям.

— Я держался за закон.

— И помогло?

Он не ответил.

Из бокового коридора появился Птахор.

В белом. Почти не тронутый дымом. Спокойный, как всегда. За ним шли два жреца с закрытыми лицами.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Владыка, — сказал Птахор, склоняясь. — Архивное крыло необходимо запечатать. Огонь может быть знаком очищения. Нельзя позволить нечистым рукам выносить повреждённые записи.

Раэм медленно повернулся к нему.

— Внутри мой начальник стражи и писец.

— Если они коснулись того, что должно быть сожжено, Маат сама рассудит.

Я шагнула вперёд.

— Как удобно у вас всё горит, когда появляется доказательство.

Птахор перевёл взгляд на меня.

— Обвинённая жена видит доказательства даже в пепле.

— А вы очень хотите, чтобы остался только пепел.

Жрецы за его спиной напряглись.

Раэм сказал:

— Двери не закрывать.

Птахор слегка склонил голову.

— Это опасно.

— Для кого?

Вопрос прозвучал тихо.

Птахор впервые замолчал не сразу от выбора, а от необходимости скрыть ответ.

И тут из дыма вывалился Кахем.

Сначала я увидела только его плечо. Потом — Меху, которого он тащил почти волоком. Писец кашлял, цеплялся одной рукой за Кахема, второй прижимал к груди обугленный футляр.

— Воду! — крикнула я.

Мы подхватили Меху у самой двери. Он почти не держался на ногах. Лицо чёрное от сажи, ресницы обгорели, на руке краснела ожоговая полоса.

— Не отнимайте, — хрипел он. — Не отнимайте… там копия…