Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро

На ней не было золота. Только тёмное дерево, старое, гладкое от времени, и маленькие вырезанные знаки: птицы, волны, ладьи, глаза, ладони.

Кахем проверил печать.

— Целая.

— Значит, уже знаем, что это ничего не значит, — сказала я.

Он бросил на меня короткий взгляд.

— Именно.

Птахор услышал, но промолчал.

Дверь открыли.

Первое, что я почувствовала, — запах.

Сухой лён. Старое дерево. Молоко, которого давно не было. Травы. Соль. Пыль. И что-то едва уловимое, от чего тело Неферет-Айи вдруг напряглось.

Лотос?

Нет.

Детская кожа.

Память тела ударила так резко, что я остановилась на пороге. Перед глазами на миг вспыхнуло: тёмная ткань, свёрток на руках, тихий плач, женский шёпот: «Не называй его здесь».

Я моргнула.

Зал снова стал настоящим.

Он был длинным и низким, с каменным потолком, расписанным звёздами. Вдоль стен стояли маленькие колыбели. Деревянные, каменные, тростниковые, покрытые тонкими тканями. Над каждой висела дощечка с именем, амулеты, маленькие ленты, иногда прядь волос в прозрачном сосуде.

Комната мёртвых и живых детей.

От этого стало хуже, чем в архиве.

Архив горел бумагой.

Здесь горела бы память матерей.

Раэм вошёл после меня.

И сразу изменился.

Не лицом. Он всё ещё держался прямо. Но я увидела, как его взгляд нашёл две колыбели в конце правого ряда.

Иари.

Сену.

Даже не читая знаков, я поняла.

У колыбели Иари висела синяя лента. Выцветшая, почти серая. Под ней — крошечный сосуд с тёмной прядью. На деревянном бортике был вырезан солнечный знак и маленькая ладья.

Раэм подошёл к ней медленно.

Никто не говорил.

Даже Птахор.

Фараон коснулся края колыбели двумя пальцами.

— Он спал здесь одну ночь, — сказал он вдруг.

Голос был ровный, но слишком тихий.

Сат-Исет рассказывала, что Иари любил лодки. А здесь, на первом его ложе, уже была ладья.

— Почему одну? — спросила я.

Раэм не сразу ответил.

— Хенут сказала, что ему не нравится тишина. Он плакал. Его вернули в Дом Наследников.

Обычная деталь.

Ребёнок плакал.

Мать забрала его из священного зала.

Почему от этого становилось больно?

Потому что теперь всё обычное в жизни Иари казалось последним следом.

— Искать надо не здесь, — сказал Птахор.

Я повернулась.

— Откуда вы знаете?

— Потому что реликвии Иари запечатаны чисто.

— Как комната?

Он улыбнулся.

— Ты упряма.

— Профессиональная привычка.

Иунара подняла руку.

— Сначала осмотрим по порядку. Без спора.

Это прозвучало почти как защита. Не меня — порядка. Но сейчас мне хватило и этого.

Мы двигались вдоль ряда.

Иунара называла имя. Птахор добавлял ритуальные формулы. Кахем проверял пол, стены, расстояние между колыбелями. Я смотрела на детали: пыль, следы пальцев, цвет лент, странные пятна, запах, то, что не совпадало.

Большинство колыбелей были старыми. Некоторые принадлежали детям, которые стали фараонами. Некоторые — тем, кто умер младенцем. У одних имена были выведены золотом, у других почти стерлись. Но стерлись временем.

Не ножом.

Не намеренно.

Потом мы дошли до дальнего угла.

Там стояла колыбель без имени.

Она была накрыта серой тканью, простой и пыльной. Не на виду, но и не спрятана. Так прячут вещи, которые нельзя выбросить, но неприятно помнить.

Я остановилась.

— Чья она?

Птахор ответил сразу:

— Ритуальная пустая колыбель. Для детей, не родившихся в царский дом.

— То есть для кого?

— Для тех, кого боги забрали до первого вдоха.

Иунара нахмурилась.

— Странно.

Птахор посмотрел на неё.

— Что именно?

Она подошла ближе.

— Для нерождённых используют белую ткань. Не серую.

Впервые Птахор не нашёл ответа сразу.

Я присела.

— Можно?

Иунара кивнула, но сказала:

— Не трогай дерево.

Я осторожно подняла край ткани двумя пальцами.

Под ней оказалась колыбель из тёмного дерева. Не детская простота — хорошая работа. На бортиках были вырезаны волны. Ладья. Маленький солнечный диск.

И место для имени.

Пустое.

Не просто пустое.

Выскобленное.

Кахем опустился рядом.

— Нож.

— Да, — сказала я.

Следы были старые, но глубокие. Кто-то соскребал имя не аккуратно, а зло. До самого дерева. В одном месте бортик треснул.

Раэм подошёл ближе.

— Почему эта колыбель без записи?

Птахор медленно произнёс:

— Иногда вещи остаются после ошибок прошлого. Не всё достойно имени.

— Ребёнок не бывает ошибкой, — сказала я.

Жрец посмотрел на меня.

— Даже если его рождение грозит стране?

— Особенно тогда.

Пальцы Раэма на тёмном камне Менхота сжались.

Я наклонилась ниже.

Под колыбелью на полу лежала обычная тень.

Но край её был слишком тёмным.

Я взяла лампу у Кахема и подвинула.

Тень должна была уйти.

Она не ушла.

— Вот, — сказала я тихо.

Кахем сразу понял.

— Назад.

— Нет. Поднимите колыбель.

Птахор резко шагнул вперёд.

— Нельзя.

Раэм повернулся к нему.

— Почему?

— Она пустая. Её нельзя поднимать.

— Пустое легче поднять.

— Владыка…

— Поднять.

Кахем позвал двух стражников. Они вошли осторожно, как люди, которых заставили трогать спящего зверя. Взялись за края колыбели.

— Раз, — сказал Кахем. — Два.

Колыбель подняли.

Тень осталась.

Сат… нет, Сат-Исет здесь не было. Я машинально ждала её всхлипа и только потом вспомнила, что она у Сену.

В зале никто не дышал.

На полу под колыбелью была каменная плита. В центре — круглый след, тёмный, будто туда долго капала вода. А внутри круга — вырезанный знак.

Не глаз.

Имя.

Или то, что от него осталось.

Я опустилась на колени так резко, что камень ударил по коже.

— Свет ближе.

Кахем поднёс лампу.

Знаки были мелкие. Часть стёрта. Часть залита чем-то чёрным, похожим на старую смолу. Но тело Неферет-Айи снова отозвалось болью в висках.

Мен.

Хо.

Третий знак был выскоблен почти полностью.

Но я уже знала.

— Менхот, — сказала я.

Птахор резко выдохнул:

— Не произноси.

Раэм смотрел на плиту.

— Значит, он был в царском доме.

— Нет, — сказал Птахор.

Слишком быстро.

Иунара повернулась к нему.

— След имени есть.

— След скверны.

— След имени, — повторила она холодно.

Верховная жрица Маат впервые встала не рядом с храмом Раэна, а напротив него.

Птахор понял это.

Его лицо стало мягче.

— Иунара-Маати, будь осторожна. Не всякая правда служит Маат.

— Ложь не служит ей никогда.

Я подняла голову.

Вот.

Трещина прошла ещё и там.

Между храмами.

Кахем тем временем осматривал плиту.

— Она двигается.