Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро

Кахем вывел его из комнаты.

Когда дверь закрылась, я почувствовала, как ноги стали ватными. Села прямо на пол у ложа. Босые ступни были грязными, на колене ссадина, руки дрожали так сильно, что я спрятала их в складках платья.

Раэм заметил.

Конечно, заметил.

— Ты ранена?

— Нет.

— У тебя кровь на ноге.

— Это не считается.

— У тебя всё «не считается», пока не падаешь?

Я хотела ответить резко, но не смогла.

Устала.

Слишком устала.

Сену спал. Бледный, мокрый, слабый. Но спал. Дышал. Сат-Исет сидела рядом и держала его пятку обеими ладонями, будто грела не тело, а душу.

Хепу проверял чаши и травы, бормоча себе под нос. Он не смотрел на меня, но сказал:

— Полынь помогла.

— Да.

— И твоё положение.

— Тоже да.

— Значит, будем делать и то и другое.

Я подняла на него глаза.

Он сердито поправил амулет на груди.

— Не радуйся. Я всё ещё считаю тебя опасной.

— Прекрасно. Я вас тоже.

Он хмыкнул.

Странно, но это прозвучало почти мирно.

Раэм сел напротив меня, по другую сторону ложа.

Между нами спал его сын.

— Второй сын, — сказал он тихо.

Я поняла, что он не спрашивает.

Он складывал это вслух, чтобы не дать себе отвернуться.

— Менхот был назван вторым светлым ростком. Сену — ваш второй сын. Возможно, ритуал ищет не просто царскую кровь. А место. Порядок. Второго.

Раэм смотрел на Сену.

— Иари был первым.

— Его могли использовать, чтобы открыть путь. Или ошиблись. Или нужен был первый наследник, чтобы добраться до второго.

Сказать это было почти невозможно.

Но правда редко становится мягче, если её произносить тише.

Раэм закрыл глаза.

На миг.

Когда открыл, там снова был фараон. Но теперь под фараоном стоял отец, и я уже не могла развидеть этого человека.

— Найди, как разорвать связь.

— Я попробую.

— Нет.

Я напряглась.

Он посмотрел на меня.

— Не «попробуй». Найди.

— Раэм…

Имя вырвалось само.

Сат-Исет замерла. Хепу перестал греметь чашами.

Я поняла, что сделала, слишком поздно.

Но Раэм не остановил меня.

Он только сказал:

— Пожалуйста.

Одно слово.

Тихое.

Невозможное.

Фараон не просил.

Живой бог не говорил «пожалуйста» обвинённой жене, которую сам приговорил к воде.

Но отец сказал.

И от этого у меня в горле стало больно.

Я опустила взгляд на Сену.

— Найду.

Не потому, что была уверена.

А потому что иначе нельзя было жить дальше.

Мальчик во сне шевельнулся. Его пальцы разжались, потом снова сжали край покрывала. На коже у запястья проступила тонкая бледная полоска — как след от влажной нити.

Я наклонилась ближе.

Полоска исчезла.

Может, свет.

Может, усталость.

Может, начало новой беды.

За дверью послышались шаги стражи: Птахора уводили под надзор.

Сену дышал.

Пока.

А где-то под полом, под камнем, под всеми красивыми словами о Маат, мёртвое имя всё ещё тянуло к себе второго сына.

Глава 20

Лекарство и молитва

После приступа Сену спал плохо.

Не сном — провалом.

Тело лежало тихо, слишком тихо для ребёнка с жаром. Дыхание было неглубоким, будто каждый вдох приходилось доставать со дна. Иногда грудь вздрагивала, пальцы сжимали край покрывала, губы шевелились, но слов не было.

Я сидела рядом и считала.

Раз. Вдох.

Два. Выдох.

Три. Пауза.

Слишком длинная.

— Дыши, маленький, — шептала я. — Давай. Ещё раз.

Сат-Исет стояла у окна и растирала в ладонях тёплую ткань. За эту ночь она почти перестала плакать. Наверное, слёзы тоже устают. Теперь её лицо стало каменным, только руки выдавали всё: то сжимались, то дрожали, то осторожно ложились на ступни Сену, будто могли удержать его здесь теплом.

Хепу-Сехмет молча раскладывал травы.

Это было страннее любой ссоры.

Раньше он спорил с каждым моим словом. «Нельзя». «Не по правилам». «Ты не имеешь права». Теперь только спрашивал:

— Ткань менять?

— Да.

— Вода тёплая или прохладная?

— Для лба прохладная. Для рук — тёплая.

— Отвар?

Я посмотрела на чашу.

— Слабый. Если проснётся и сможет глотать.

Он кивнул.

Ни оскорблений. Ни храмовой гордости. Ни разговоров о том, что обвинённая жена не смеет прикасаться к царскому ребёнку.

Только ребёнок.

И это пугало сильнее.

Кахем стоял у двери. После пожара он был перевязан, ожог на руке прикрыт чистым льном, но уходить он отказался. Стража у покоев сменилась: теперь перед дверью стояли не люди храма, а воины Кахема. Птахор оставался во дворце под надзором, но я не верила стенам. В этом месте даже закрытая дверь умела лгать.

Раэм ушёл час назад.

Не потому что хотел. Потому что нужно было.

Он приказал поднять списки всех, кто знал имена его сыновей. Истинные, храмовые, домашние, защитные — любые. Кто принимал участие в первом ритуале колыбели. Кто входил в Зал первых колыбелей за последние годы. Кто имел доступ к архивным печатям.

Он уходил медленно.

Сену тогда спал. Раэм наклонился к нему, коснулся волос и сказал почти беззвучно:

— Я вернусь.

На этот раз я поверила, что вернётся.

Хепу растёр травы в маленькой каменной чаше.

— Речная мята, полынь, семя белого лотоса. Немного соли Сехметары. Без дыма.

Он сказал последнее так, будто признавал поражение.

— Хорошо.

— Не говори так удивлённо.

Я подняла глаза.

— Вы впервые не пытаетесь наполнить комнату курильницами.

— Ты впервые не говоришь так, будто все, кто родился до тебя, лечили детей камнями.

Я устало выдохнула.

— Справедливо.

Он посмотрел на Сену.

— Дым помогал другим.

— Может быть.

— При лихорадках, при дурном сне, при детских страхах. Иногда ребёнок успокаивался от запаха знакомого ритуала.

— Верю.

Хепу нахмурился, будто моё согласие сбило его сильнее спора.

— Но Сену не успокаивался, — сказала я. — Он задыхался.

— Да.

Одно короткое слово.

И в нём было больше признания, чем в длинной исповеди.

Мы снова замолчали.

Снаружи начало светлеть. Рассвет просачивался в комнату бледным золотом, но радости в этом свете не было. Он только показывал, как сильно осунулся мальчик, как глубоко залегли тени под его глазами, как неестественно спокойно лежит маленькая рука на покрывале.

— У Иари было так же? — спросила я.

Хепу не сразу ответил.

Пестик остановился в его пальцах.

— В конце — да.

Сат-Исет резко повернулась.

— Ты говорил, это царская лихорадка.

—