Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро

— сказала я сразу. — Хепу остаётся. Он лечит Сену. Сат-Исет тоже. Она знает, как ребёнок дышит. Кахем — потому что если я исчезну после вашего рассказа, пусть хотя бы кто-то запомнит слова.

Раэм посмотрел на меня так, будто не знал, возмутиться или согласиться.

Тияра усмехнулась.

— Ты торгуешься в комнате фараона.

— Я торгуюсь в комнате больного ребёнка.

— Разница есть?

— Для меня — да.

Тияра постучала посохом о камень.

— Пусть остаются. Все они всё равно уже по горло в этой грязной воде.

Слова «грязная вода» прозвучали слишком точно.

Я невольно посмотрела на Сену.

Тияра заметила.

— Боишься, что его уже тянет?

— Да.

— Правильно.

Раэм шагнул к ней.

— Говори.

Старуха села на низкий стул у стены. Не спросила разрешения. Просто села, будто дворец подстраивался под её усталость.

— Менхот был ребёнком прежней линии, — сказала она. — Второй сын. Не наследник, но достаточно близко к солнцу, чтобы стать знаменем для тех, кто не хотел нового фараона.

— Моего деда, — сказал Раэм.

— Да. Твоего деда.

— Он убил ребёнка?

Тияра посмотрела на него долго.

— Ты хочешь чистый ответ?

— Я хочу правду.

— Чистых ответов в правде мало.

— Мать.

— Да, — сказала она. — Ребёнка убили. Не мечом. Не ядом. Так было бы слишком просто и слишком заметно. Его имя утопили.

Сат-Исет тихо всхлипнула.

Хепу опустил глаза.

Я почувствовала, как у меня похолодели руки.

— Что значит «утопили имя»? — спросила я.

Тияра перевела взгляд на меня.

— У человека есть тело. Есть сердце. Есть дыхание. Есть тень. Есть Ка. Но имя держит всё вместе. Если тело погибло, имя ведёт душу дальше. Если имя стереть — душа бродит. Если имя привязать к воде — она зовёт из воды.

— И это сделали с ребёнком?

— Тогда считали, что спасают страну.

Я не сразу поняла, что она сказала.

— Спасают?

— Если бы Менхот вырос, старые роды подняли бы его против нового престола. Юг пошёл бы на север, север закрыл бы зерно, жрецы разделились бы, река стала бы границей крови. Иногда одного ребёнка приносят в жертву, чтобы не умерли тысячи.

— Не говорите так.

Голос сорвался.

Тияра посмотрела на меня спокойно.

— Почему? Потому что некрасиво?

— Потому что это чудовищно.

— Да. Власть часто чудовищна. Ты только сейчас заметила?

Раэм стоял неподвижно.

Но я видела: каждое слово матери входит в него глубже ножа.

— Эти ритуалы запретили, — сказала Иунара? Нет, Иунары здесь не было. Но именно её голос вспомнился мне — сухой, строгий, про древние запреты.

Я сказала сама:

— Такие ритуалы запрещены.

— Официально, — кивнула Тияра. — После Менхота их запретили. Записали, что никто больше не имеет права связывать живого наследника с мёртвым именем. Закрыли формулы. Сожгли наставления. Казнили двух писцов, чтобы остальные лучше помнили, как правильно забывать.

— Но храм сохранил знания.

— Храм всегда сохраняет то, что запрещает другим.

Хепу тихо произнёс:

— Не все храмы.

Тияра посмотрела на него.

— Конечно. Не все ножи режут. Только те, что вынимают из ножен.

Он замолчал.

Раэм спросил:

— Кто мог использовать формулу сейчас?

— Тот, кто имел доступ к старым записям. Тот, кто знал, что Менхот был вторым сыном. Тот, кто понимал, что Сену тоже второй. Тот, кому выгодно не просто убить ребёнка, а доказать: солнечная кровь больше не защищена.

— Птахор.

Имя произнёс Кахем.

Сухо.

Без страха.

Тияра наклонила голову.

— Возможно.

— Возможно? — Я не выдержала. — Архив горит после находки. Записи подменены. Птахор пытается забрать улики. Он говорит «поздно», когда у Сену приступ.

— И всё это делает его подозреваемым. Не единственным виновным.

— Вы защищаете его?

— Я защищаю не его. Я защищаю твой ум от удобной ошибки.

Я замолчала.

Это было неприятно.

Потому что она могла быть права.

Дворец слишком большой для одного жреца. Слишком много исчезнувших людей, лент, печатей, замазанных царапин, стёртых имён. Один человек мог быть рукой. Но кто был головой?

Раэм подошёл к окну.

Свет ложился на его лицо, делая его почти золотым. Но голос был человеческий.

— Почему я не знал о Менхоте?

Тияра долго смотрела на сына.

— Потому что тебя учили быть солнцем, а солнцу не показывают гниль под алтарём.

— Кто решил не показывать?

— Все, кто хотел, чтобы ты правил.

Он резко повернулся.

— Ты?

— Да.

Ответ был прямым.

Даже слишком.

Сат-Исет тихо охнула.

Раэм не двинулся.

— Ты знала.

— Часть.

— И молчала.

— Да.

— Пока умер Иари.

Тияра выдержала.

Но теперь её рука на посохе дрогнула сильнее.

— Я думала, это яд.

— Неферет-Айю казнили бы за яд.

— Неферет-Айю казнили бы за всё, что дворцу было удобно положить на её имя.

Воздух словно ударил меня в грудь.

— Вы знали, что она не виновата?

Тияра посмотрела на меня.

— Я знала, что во дворце редко бывает одна вина.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который живёт долго.

Я шагнула к ней.

— Из-за вашей осторожности умер ребёнок.

— Из-за чьей-то жестокости умер ребёнок, — сказала Тияра. — Не путай.

— Вы позволили лжи жить.

— А ты хочешь выпустить правду, не зная, кого она убьёт.

— Сену она может спасти.

— Может. А может развалить трон, поднять южных номархов, дать храму повод объявить моего сына нечистым, заставить народ поверить, что фараон не способен защитить собственных детей. Тогда умрёт не один мальчик. Умрут сотни. Ты готова держать их на руках тоже?

Я открыла рот.

И не смогла ответить сразу.

Потому что она била не туда, где легко спорить.

Перед глазами вспыхнули больничные коридоры. Родители. Дети. Выборы, в которых всегда кто-то платит. Кого подключить первым. Кому отдать аппарат. Кого перевезти. Кого уже не спасти.

Я ненавидела её за этот вопрос.

Потому что понимала его.

— Один ребёнок уже умер из-за вашей стабильности, — сказала я наконец.

— Во дворце умирают не только из-за жестокости, девочка, — ответила Тияра. — Иногда из-за глупой правды, сказанной не вовремя.

— Удобное правило для тех, кто решает, когда «вовремя».

— Да. Поэтому у власти всегда грязные руки.

Раэм тихо сказал:

— Хватит.

Тияра посмотрела на него.

— Нет, Хаир. Не