Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро

— Масло Сехметары. Тёплую ткань. Быстро!

Я снова посмотрела на Сену.

— Дыши. Вот так. Маленький, держись.

Он вдруг резко открыл глаза.

И закричал.

Не громко. Сил не было. Но так, что у меня всё внутри оборвалось.

— Не второй!

В комнате никто не пошевелился.

Раэм стоял в дверях.

Он услышал.

Конечно, услышал.

Сену задыхался, плакал и пытался оттолкнуть что-то от груди.

— Не второй… Я не хочу… Я Сену…

Я почувствовала, как холод проходит по спине.

Второй светлый росток.

Менхот.

Стертая колыбель.

Сену — второй сын.

Я схватила мальчика за руку.

— Ты Сену. Слышишь? Ты Сену. Не Менхот. Не Иари. Сену.

Птахор появился за спиной Раэма.

— Не произноси имена в таком беспорядке.

Я даже не повернулась.

— Выйдите.

— Что?

— Выйдите из комнаты больного ребёнка.

Жрец сделал шаг.

— Его Ка зовут. Нужен ритуал закрытия.

— Ваши ритуалы уже закрыли достаточно дверей. Сейчас мне нужен воздух.

— Ты не понимаешь, с чем борешься.

— Зато я понимаю, что он синеет, пока вы говорите.

Раэм вдруг сказал:

— Птахор останется у двери.

Жрец замер.

— Владыка…

— У двери.

В голосе фараона не было крика.

Но Птахор остановился.

Хепу вернулся с маслом и тканью. Мы работали почти молча. Он согревал ладони и ступни Сену тёплой тканью, я следила за дыханием, охлаждала лоб, не давала мальчику запрокидывать голову. Сат-Исет держала его руку и шептала не молитву — детские слова, простые, домашние.

— Я здесь, свет мой. Я здесь. Ты родился в моих руках. Я знаю твой первый крик. Ты Сену. Ты мой маленький сокол.

Раэм подошёл ближе.

На этот раз не остановился у двери.

Сел на край ложа и положил ладонь сыну на плечо.

— Сену.

Мальчик будто услышал.

Дыхание сбилось, потом стало чуть глубже.

— Отец здесь, — сказал Раэм.

Сат-Исет закрыла глаза.

Я смотрела на грудь Сену.

Раз.

Вдох.

Два.

Пауза.

Слишком длинная.

— Нет, нет, нет, — прошептала я. — Дыши.

Сену не вдохнул.

Мир сузился до его маленького лица.

Я наклонилась, открыла ему рот, проверила, не запал ли язык, повернула голову, растёрла грудь, хлопнула по щеке — не сильно, но резко.

— Сену!

Раэм застыл.

— Что с ним?

— Молчите.

Это сорвалось само.

Я не смотрела, как он отреагировал. Не могла.

— Сену, слышишь? Дыши. Сейчас же.

Мальчик лежал слишком тихо.

В моей памяти вспыхнул другой свет. Белые лампы. Писк монитора. Маленькая грудная клетка под моими руками. «Ещё раз. Адреналин. Быстро.»

Нет.

Не здесь.

Не снова.

Я прижала ухо к губам Сену.

Слабый воздух.

Есть.

Очень мало, но есть.

— Дышит, — сказала я. — Слабее, но дышит.

Раэм выдохнул так, будто только что сам вернулся из воды.

Хепу подал мне тонкую влажную ткань.

— Запах полыни и речной мяты. Может раскрыть дыхание.

— Без дыма?

— Без дыма.

— Хорошо.

Я поднесла ткань не к самому лицу, а рядом, чтобы запах был слабым. Сену дрогнул. Сделал вдох. Ещё один. Кашель сорвался из груди сухо, больно, но вместе с ним пошёл воздух.

— Вот так, — прошептала я. — Умница. Ещё.

Хепу смотрел на меня, потом на мальчика.

— Он возвращается.

— Не говорите так, будто он уже уходил.

— Он уходил, — тихо сказала Сат-Исет.

Я посмотрела на неё.

Она не плакала.

Лицо было мокрым, но голос стал пустым.

— Его тянуло. Я чувствовала.

Раэм медленно поднял голову.

— Куда?

Сат-Исет не ответила.

Не могла.

Я ответила за неё:

— К имени Менхота.

Птахор у двери резко сказал:

— Это предположение.

Раэм повернулся к нему.

— Нет. Это связь.

— Владыка, обвинённая женщина строит болезнь царевича на страхах, детском бреде и осквернённой реликвии.

— И на стёртой колыбели. На повреждённой записи. На сгоревшем архиве. На исчезнувших свидетелях. На словах Иари.

Птахор замолчал.

Сену снова закашлялся. На этот раз слабее. Губы уже не были такими синими. Пальцы оставались холодными, но в них возвращалась едва заметная розоватая тень.

Я боялась радоваться.

Радость расслабляет. Расслабление убивает.

— Ему нужен покой, — сказала я. — И тепло. Но не духота. Окна приоткрыть. Лишние люди — вон.

Никто не двинулся.

Кахем посмотрел на Раэма.

Раэм сказал:

— Выполнить.

Комната ожила.

Тихо, осторожно, без прежней паники. Слуги открыли верхние ставни. Хепу сам проверил, чтобы не было сквозняка. Сат-Исет сменила мокрую ткань под щекой Сену. Раэм не ушёл от ложа.

Птахор всё ещё стоял у двери.

Я чувствовала его взгляд спиной.

— Неферет-Айя, — сказал он мягко.

Я не обернулась.

— Потом.

— Ты играешь с силами, которые не принадлежат врачам.

— А вы играли с ребёнком, который не принадлежит храму.

Тишина снова стала острой.

Раэм поднялся.

Очень медленно.

— Кахем.

Начальник стражи шагнул ближе.

— Владыка.

— Птахор-Раэни не покинет дворец.

Жрец побледнел, но улыбнулся.

— Я и не собирался.

— Его личные покои, храмовая келья, архивные печати, посыльные и ученики — под наблюдение.

Улыбка исчезла.

— Ты ставишь стражу над верховным жрецом Раэна?

— Я ставлю стражу над всеми, кто мог касаться имён моих сыновей.

— Это оскорбление храма.

Раэм шагнул к нему.

— Мой старший сын мёртв. Мой младший едва дышит. Архив сгорел. Стёртое имя найдено под царской колыбелью. Если храм оскорбляет то, что я задаю вопросы, пусть храм готовит ответы.

Птахор стоял неподвижно.

Только золотой диск на его груди дрогнул от дыхания.

— Владыка, — сказал он тихо, — ты открываешь дверь, которую твои предки запечатали кровью.

— Возможно, — ответил Раэм. — Но кто-то уже протащил через неё моего ребёнка.

И тогда я увидела: это уже не спор.

Это разрыв.

Фараон не объявил войну храму. Нет. Он был слишком умён для громких слов. Но в комнате все поняли: прежнего доверия больше нет.

Кахем подошёл к Птахору.

— Верховный жрец.

Не «прошу».

Не «позвольте».

Просто указание.

Птахор посмотрел сначала на него, потом на меня.

— Ты думаешь, спасла мальчика?

Я держала руку на пульсе Сену.

— Сейчас — да.

— «Сейчас» не имеет веса против мёртвого имени.

— Для врача «сейчас» — всё, что есть.

Он улыбнулся.

— Поэтому врачи проигрывают вечности.

— Зато иногда выигрывают один вдох.

Сену именно в этот момент сделал вдох.

Глубокий.

Хриплый.

Живой.

Птахор