Бывшие. Два часа до полуночи - Анна Гром

— Тут у края стены следы шин и на самой стене миллиметр краски, будто машина притёрлась бочиной. Судя по шинам, это могла быть вазовская «девятка» или «восьмёрка». Бордовая.

— Надо уточнить, у кого были такие машины в тот период. Такая машина в наше время — большая редкость.

Да уж, много лет назад бордовые, они же «вишнёвые» девятки считались статусными и даже престижными.

Я слышу разговоры и не вникаю, мозг лишь послушно записывает информацию в нужные ячейки. В этом гараже полным-полно пожилых автовладельцев, и многие их них не имеют возможности на свою пенсию обновить свои «Жигули», взяв новенькую хотя бы китайскую иномарку.

В этом гараже побитые жизнью «Гранты», «Калины» и «Логаны» из давнишней коллаборации «АвтоВАЗа» и «Рено». Квадратненькие «Жигулята» тоже проскакивают, но правда, гораздо меньше, многим из них уже больше двадцати лет, а ковыряться под капотом и под днищем у таких машины для многих пожилых автовладельцев настоящее хобби, способ уйти от повседневных забот или от ворчания жены.

Информацию нужно добыть мне, потому что никаких цифровых архивов здесь, конечно же, никто не составлял, а все документы по гаражу хранятся у тети Тамары, матери Валеры.

Тётя Тамара обитает сейчас в посёлке Прибрежный, в небольшом добротном доме со всеми удобствами и нанятыми Валерой помощниками по хозяйство. Домик этот она называла «Дачей» несмотря на то, что жила там и летом, и зимой. Тётя Тамара в этом ГСК была оформлена техничкой с зарплатой менеджера среднего звена — таким образом папа подкручивал ей пенсионный стаж.

Конечно, тётя Тамара не жила не одну пенсию — ни папа, ни Валера не оставляли её без внимания. Правда, после начала папиной болезни мы почти не общались, она даже на похороны папы не приехала. Валера сказал, что ей стало плохо от этой страшной новости и выехать она не смогла бы.

Я не обиделась, мне было, чем занять свои руки и мысли, но осадочек, как говорится, остался. Да, я понимала, что она уже немолода и здоровье её могло пошатнуться от переживаний. Но она ведь даже не позвонила. После смерти дяди Толи она совсем закрылась, и на долгие годы ушла едва ли не в отшельничество в своём Прибрежном. И здесь я понимала её как никто другой.

— Эх, плохо, что тут нет камер…

— Ага, избаловали вас эти камеры, телефоны, диктофоны. Совсем работать разучились головой…

— Тут на магазинчике одном стоит затхлая камерка, попробую запросить съёмочку. Если это не муляж, конечно.

Под бурчание следаков выхожу на улицу, вдохнуть свежего морозного воздуха. Зима в декабре разошлась не на шутку морозами и снегопадами. До Нового Года две недели, а у меня дни как дни, похожие один на другой. Праздники идут мимо меня — после папиной и маминой смерти я будто не могу позволить себе даже украдкой радоваться жизни. Недавний корпоратив был скорее исключением, чем правилом. Но я обещаю себе, что когда я выясню все обстоятельства папиной гибели, то поеду на море. Нет, на океан. Я хочу отдохнуть.

«Ваш отец, Михаил Натанович, проходил свидетелем в убийстве Анатолия Филиппова. Я вам сканы пришлю на почту, почитаете. Там занятно».

Пришло мне от адвоката. Следом высветился конвертик уведомления от электронки.

«Из материалов уголовного дела номер 12/04-У. Протокол дополнительного допроса свидетеля гскд Михаила Натановича. 22 января 1998 года.

По существу заданных вопросов могу пояснить следующее. В 1997 году мы с Анатолием Сергеевичем плотно занимались приватизацией земельных участков под ГСК «Северный». Объект был жирный — почти пятьсот боксов в черте города, земля под ними тогда начала резко расти в цене. План был простой: оформить всё в собственность кооператива, а потом перевести целевое назначение под коммерческую застройку.

На этот кусок сразу претендовала группировка «Центровских», их тогда курировал человек с погонялом Шкаф. Они обеспечивали нам «зеленый свет» в администрации и силовое прикрытие, за что имели фиксированную долю с каждого переоформленного бокса.

Я захотел их обойти, положить в карман кусок побольше, и нашел лазейку в документах БТИ — там числилось двенадцать бесхозных кирпичных боксов, которые по бумагам проходили как технические помещения. Я решил провести их мимо кассы «Центровских», оформить на подставных лиц и продать отдельно. Толику я об этом сказал вскользь, мол, есть небольшой бонус за труды, он особо не вникал, доверял мне всю бумажную работу. Я думал, Шкаф не заметит — что такое двенадцать гаражей на фоне пятисот?

Оказалось, у них был свой человек в регпалате.

Стрелку забили на территории самого ГСК, в дальнем тупике у эстакады. Было около десяти вечера, декабрь, темень. Приехали две «девятки» и «Мерседес» Шкафа. Нас было двое, их — человек восемь. Разговор сразу пошел на повышенных. Шкаф выложил копии тех самых документов на двенадцать боксов. Сказал коротко: «Вы решили, что мы на диете? За крысятничество спрос особый».

Я тогда буквально онемел. Понимал, что это мой косяк, моя подпись на документах. По понятиям тех лет за такое полагалась «вышка» на месте. Я стоял, смотрел на снег и не мог даже оправдание придумать. И тут Толя сделал шаг вперед.

Он всегда был спокойнее меня. Толя посмотрел на Шкафа, потом на меня — в упор, тяжело так. Он всё понял. Понял, что я подставил его под ствол из-за этих сраных гаражей. И он не стал меня сдавать.

Толя сказал: «Шкаф, Валера тут ни при чем. Он просто исполнитель, я ему приказал эти боксы вывести. Моя идея, мой интерес. С него спроса нет, он в цифрах копается, жизни не знает».

Шкаф усмехнулся, достал ТТ. Сказал, что за такие фокусы кто-то должен ответить, чтобы дисциплина в районе не хромала. Толя только успел мне сказать: «Мишань, за Тамарку и Валерку отвечаешь». И всё.

Два выстрела в упор. Я даже не успел среагировать, как они прыгнули в машины и ушли.

Юридически ко мне претензий нет. Приватизация тех боксов прошла по закону, состава преступления в моих действиях следствие не нашло. Я просто оформил документы. Но фактически — он за меня подставился...»

Записано с моих слов верно, мною прочитано.

Подпись: Рейнгольт М.Н».

Неприязнь Валеры к папе, особенно яркая при нашем с ним разводе, перестаёт быть для меня загадкой. Я ничего не знала. Теперь знаю. В тот день один из них должен был умереть.