Бывшие. Два часа до полуночи - Анна Гром

он может украсть, обмануть, подставить... но не убить. А теперь я сижу здесь, ем эту шаурму и обсуждаю, как отправить его за решетку за убийство человека, который его любил как сына.

— Не вини себя за то, что видела в людях лучшее, — произносит Рос и накрывает мою ладонь своей. Его кожа горячая, сухая и удивительно спокойная. — Это не твоя слабость, Ида. Это Валерик гниль.

Я не отнимаю руку. Мне просто жизненно необходимо это тепло, чтобы не рассыпаться на куски прямо здесь, на глазах у повара и случайных посетителей.

— Эксгумация когда у тебя? — вдруг спрашивает он, и от этого слова по коже пробегает ледяной разряд.

— Послезавтра, — выдыхаю я, глядя в свой стакан с чаем.

— Во сколько? — его голос звучит по-деловому сухо, но в нем слышится скрытое напряжение. — В десять.

— Поедешь? — он всматривается в мое лицо, пытаясь прочитать ответ. Я молчу, потому что сама не знаю, хватит ли мне сил увидеть это.

— Не ездила бы, что тебе там делать?!

Я лишь неопределенно веду плечом, не в силах дать никакого точного ответа.

— Я, кстати, пообщался там с одним дедком, который ремонтный бокс держит, — Ростислав меняет тему. — Вишневых «девяток» он давно тут не видал, но знал троих на таких. Два мужика к нему на эстакаду даже заезжали, и ещё одна женщина была пару раз. Надо следаков к нему направить, пусть документируют.

Я согласно киваю, и вдруг вспоминаю, что вишнёвая девятка была когда-то у дяди Толи.

Глава 29

Я смотрю на неё и не могу оторвать взгляда. Даже то, как она ест самую обыкновенную шаурму — это кинофильм! Песня! Восторг! Я счастлив просто от того, что могу сделать для неё даже это самое малое — накормить её и согреть чашкой чая в пакетике. Я готов сводить её в любое, самое шикарное и дорогое место в любом городе страны, да даже мира, но знаю, она не пойдёт. И пусть лучше шаурма за углом, чем ничего вообще.

Я не чувствую необходимости форсировать события, сейчас всё идёт так, как должно было идти тогда, год назад. Я просто наслаждаюсь моментом. Каждым моментом жизни, который подарен мне свыше. Я просто рядом. И особенно я счастлив осознавать, что могу быть ей полезен. Что могу помочь.

У меня слов не находится, ни литературных, ни цензурных, чтобы охарактеризовать Валерика. Слизь из носа на асфальте — вероятно, такого рода показания адвоката Иды не устроят. Распишу всё подробно и приправлю личными впечатлениями, максимально приближенными к деловому речеобороту.

Приходит результат экспертизы по самому зданию. Самая главная проблема в очень, прямо максимально хреновой вентиляции. На третьем уровне воздух не идёт вообще, только проезжающие машины принудительно заводят порцию из других коридоров. Интересно. Нарушение это, конечно, вопиющее. Любая инспекция закроет этот гараж начисто до устранения нарушений. То, что этого было не сделано до сих пор, вызывает огромные вопросы. Где-то кто-то кому-то когда-то хорошо положил на лапу, раз эту жесть не трогали.

Про противопожарную безопасность сказать нечего, потому что её там нет. Желания слизня Валерика снести начисто этот гараж абсурда становится ещё понятнее. А если уж там осталась хоть тень тени следа преступления, то тут и говорить нечего.

Осознавать, что родного человека унесла не болезнь и не случайность, а чужие руки, чужая воля… Я даже не знаю, как это вывезти маленькой хрупкой молодой женщине. У меня не было ни единого сомнения, что мне надо быть с ней в день эксгумации. И то, что она меня не послушает и поедет туда, сомнений тоже не было никаких.

Я прибываю раньше неё, но почти в одно время с судмедэкспертами и ритуальщиками в чёрных машинах.

Кладбищенский покой бесцеремонно взламывается будничной суетой. Люди в темных спецовках действуют слаженно, почти механически, лишая происходящее всякого налета таинственности или сакральности. Для них это просто объект, очередная смена, тяжелый физический труд. Слышен резкий лязг металла — это ломы вгрызаются в бетонное основание, пытаясь поддеть тяжелую плиту. Рабочие перебрасываются короткими, грубыми фразами, обсуждая рычаги и точки опоры, их голоса звучат неестественно громко в этой тишине.

Судмедэксперты стоят чуть в стороне, кутаясь в куртки от утренней сырости. Они проверяют папки с документами, сверяют данные, их лица — застывшие маски профессионального безразличия. В воздухе повисает тяжелый запах потревоженной, влажной земли и старой каменной пыли. Когда памятник, наконец, поддается и с глухим скрежетом сдвигается в сторону, обнажая темный зев могилы, по моей спине пробегает ледяной холод. Глухие удары лопат о плотный грунт начинают свой монотонный ритм, отсчитывая секунды до того момента, когда правда будет вырвана из объятий земли.

Я смотрю на часы, потом на дорогу, ведущую к воротам.

Голубая Омода движется по аллее медленно, почти крадучись, словно сама машина чувствует непосильную тяжесть момента. Она паркуется поодаль, и я замираю, на мгновение забыв, как дышать. Дверь открывается медленно, и из салона выходит Ида.

Мое сердце сжимается от острой, почти физической боли. Она кажется совсем невесомой, почти прозрачной в этом холодном, безжалостном свете. На лице ни грамма косметики, и эта обнаженная естественность пугает: кожа белая, как мел, на фоне которой глаза кажутся огромными, бездонными провалами. Она похудела еще сильнее, одежда теперь просто висит на её плечах, подчеркивая пугающую, болезненную хрупкость. Она выглядит как надломленный стебель, который держится только на одной лишь невероятной силе воли.

Ида делает первый шаг по гравию, и я вижу, как дрожат её пальцы, судорожно сжимающие ключи. Она идет прямо к этому разверстому участку земли, и в её взгляде столько немого, застывшего страдания, что мне хочется броситься к ней, закрыть собой, увести отсюда и никогда не позволять видеть то, что сейчас происходит.

— Ида!

Она вздрагивает и останавливается. Кажется, ни меня, ни мою машину, подъезжая сюда, она не заметила.

— Ида, иди сюда.

Я бесцеремонно сгребаю её в охапку и кутаю в полы своей зимней — наконец-то купил себе нормальное зимнее, а не хрень на рыбьем меху! — парки, словно замёрзшего котёнка. Она не сопротивляется. Я чувствую, как она мелко дрожит, то ли её знобит, то ли еле сдерживает рыдания и плачет «внутри».

— Давай, когда всё закончится, поедем на море. Нет, на океан! Отдохнём, песок потопчем, будем наперегонки с соседями бегать лежаки занимать. Лопать крабов, ходить на рынки, покупать какую-нибудь