Волчий цветик-Семицветик - Ксан Крылатая

другим, заметая свой след всеми известными мне способами, пока не понимаю, что беременна. Не верю. Плачу от счастья. Путаю следы ещё сильнее. Тоскую по обжигающему взгляду стальных глаз, но продолжаю прятаться. Бежать. В голове бьётся лишь одна мысль — не отдать ребенка.

…

Вот, врач осматривает меня, проверяет швы, интересуется самочувствием, при этом избегая прямого взгляда. Потом его оговорка, которую он тут же списывает на усталость, и то, что рожениц было две. Это царапает сознание, но я не обращаю внимания, ведь слышу, как где-то плачет моя маленькая крошка. Маленькое украденное у ее отца счастье. Это не принято, чтобы волчата росли вне стаи, и я уже было сдалась, и подумывала вернуться. Но лишь потому, что очень ослабела, отдавая все силы тому, кого уже семь месяцев носила под сердцем. И безумно боялась, что не справлюсь, несмотря на недавно инициированную силу, которой ещё не научилась пользоваться. Даже шептала в горячке имя и адрес Бориса, чтобы, если не выживу, врач сообщил о ребенке — пусть и с неродной матерью, но под присмотром отца. Но я справилась! Плевать, что врачу пришлось резать меня! Плевать на уродливый шрам, ведь это тело больше никто не увидит. Тот единственный, что восхищался им, хоть и всего раз, сделал самый дорогой подарок — мою девочку.

…

Вот, оглядываюсь на покосившийся указатель с названием поселка “Кручино”. Сжимаю в руках сопящее счастье, завёрнутое в шерстяное одеялко, что подарила медсестра, имя которой я вскоре забыла. Ее Федоровной чаще звали, может поэтому память сохранила лишь отчество. Даже стыдно, ведь она была ко мне добра. Она рассказала как ухаживать за малышкой, и даже, сама не ведая, помогла с выбором имени — рассказала, что меня нашли только благодаря мальвам, которые местный мужчина хотел собрать для жены. Сама-то я, уже не отличала реальности от бреда.

…

Вот, сижу на кухне, перебираю камушки, создавая очередной оберег для беременной девушки. Она вынашивает двойню, и очень устала — просит хоть какой-то поддержки, устав от вечных больниц и врачей. И готова поверить во что угодно, ради того, чтобы выносить крох. На душе скребут кошки, и пустота в сердце разливается пропастью, ведь так и не смогла забыть стальные глаза, которые, иногда вижу в серебристых обсидианах. Но оттого, я договариваюсь и прошу круглые кусочки живого камня постараться не только малышу помочь, но укрепить семейные узы. Не хочется, чтобы кто-то жил с подобной болью.

…

Вот, моя дочь возвращается со школы, и в очередной раз спрашивает, почему у нее нет папы, который так нужен… Снова чувствую пустоту и бездну боли. Снова обращаюсь к камням, чтобы хоть как-то заглушить это. Становится легче. Но эта пустота не лечится даже камнями. Мелькает мысль — вернуться, рассказать, покаяться… но гордость сразу взвивается, словно дикий мустанг, не готовая становиться ослицей. Поэтому беру очередную бусину, и уговариваю ее запереть мысли девочки об отце. Усмирить волчью кровь, что тянется к стае.

…

Вот, Борис забирает мою кровиночку, и я смиренно вхожу в его дом. Понимаю, каждый камешек в доме отзывается мне. От фундамента, до самой маленькой статуэтки. Понимаю, что этот дом — мой, не видевший других женщин, и ненавижу себя. Встречаю в глазах любимого все ту же обжигающую сталь, и чувствую, как сердце начинает вновь биться. Сдаюсь. Принимаю. Раскаиваюсь, но теперь боль гораздо сильнее, и она называется — вина. Да, простить себя не могу. И в душе снова, как заноза, сидит пустота, причиняя постоянную ноющую боль. Вроде бы вот, дочь рядом, и любимый оборотень, но снова чего-то не хватает. Тоска продолжает грызть душу, не позволяя начать быть счастливой. Постоянная тянущая тоска.

…

Вот, я шокированно смотрю на свою девочку, но с другой, более кричащей яркой прической, более низким ростом, но точно такими же глазами, как у отца. Не верю. Не понимаю. А Тимофей снова заставляет Бориса рычать. Только на этот раз, у меня хватает сил его остановить. Хочу услышать этого парнишку. Хочу понять, что не сошла с ума. Сложить, наконец, этот пазл.

И понимаю.

Пытаюсь подобрать слова, которых просто не существует. Нет оправданий тому, что украла не только восемнадцать лет нашей счастливой, пусть и со своими сложностями, но общей семейной жизни. Но я умудрилась потерять половинку целого. Ту, по которой тосковала душа. Постоянно. Ежесекундно. Это по ней она продолжала болеть, даже после возвращения к волку.

Простят ли они меня?

Простит ли она?

Но сама вряд ли смогу…

11. Миссия по утоплению Чернышовых

Борис

Сходство поразило меня. Зверь внутри настороженно следил за каждым движением девочки. Когда они прошли мимо, невольно втянул носом воздух, пытаясь отделить ее аромат от остальных. Мальва пахла Агатой, помимо своего собственного аромата. А вот эта девочка не пахнет. Карамель. Полынь, которая усиливает присутствие черного волчонка, имеющего эту же ноту, что меня очень раздражает.

Игорь почти не опоздал, и в своей манере высказал все, что думает, не скрывая неприязни. До сих пор не может простить мне свою сестру, которая так и не смогла занять место Агаты. Я лишь сжал челюсти, понимая, что на этот раз согласен с его словами — не понимаю, как такое возможно, но девочка, кажется, тоже моя.

Копаясь в своих мыслях, немного выпал из разговора, и слова Тимофея показались мне вызывающими, а интонация обвиняющей. Все бы ничего, но обращался он к моей женщине.

Я рыкнул, и наконец последняя нотка аромата девочки раскрылась. Влажные прибрежные камни. Да! Мальва тоже ими пахнет, как пахнет и мой отец. Отец, из-за которого я сейчас собираю свое счастье по кусочкам.

Вдруг уловил смятение и растерянность Агаты. Она поднялась, и хотела что-то сказать, но…

Я, из-за своих мыслей едва успел подхватить ее бессознательное хрупкое тело. Вынес в гостиную. Уложил на диван, позволил Вете помочь. Через пару минут Агата пришла в себя, и меня чуть не снесло ее болью. Даже там, в квартирке, когда она умоляла оставить дочь с ней, она была сильной. А сейчас лишь всепоглощающая боль.

— Агата, милая, что-то болит? — встревоженно спросил, заглядывая в синие омуты.

— Я так виновата… — едва слышно произнесла она, а из глаз потекли слезы.

Я оцепенел, не понимая, что делать. Никогда не видел ее слез. Игорь тут же сослался на дела, и ретировался. Вета протянула стакан воды, что-то в него накапав, и я доверчиво принял. Она единственная, кто понял меня, и принял