Пепельный Странник - С. М. Гейзер

— От чего?

— От того, как пройдет эта первая неделя тренировок.

Я сжимаю челюсти, стараясь не думать о том, что Брайар будет заперта где-то в этом богом забытом дворце целую неделю. Если не брать в расчет мою очевидную тревогу за нее, она мне этого никогда не простит.

— А пока давай просто посмотрим, сможешь ли ты не влипать в неприятности и подавить желание попытаться зарезать меня или кого-нибудь еще.

Я не могу удержаться и снова бросаю взгляд на принцессу, когда он произносит «кого-нибудь еще».

— Тебе стоит игнорировать ее оскорбления, — говорит король Рив, доставая перо и чернильницу, а также несколько листов пергамента. — Она просто не любит чужаков.

— А я не люблю пустых, заносчивых, вредных принцесс. Так что мы квиты.

— Ты вообще думаешь, прежде чем говорить?

— Редко.

— Записано.

— Предпочитаю думать, что говорю исключительно от чистого сердца.

Он слегка улыбается. На этот раз я не вижу клыков, но улыбка все равно кажется чудовищной.

— Знаешь ли ты, что человеческие сердца — это, по слухам, любимое лакомство драконов? — Он макает перо в чернила, несколько раз постукивая им о край чернильницы, и его лицо темнеет. — Когда я был маленьким, отец рассказывал мне истории о великих правителях, которые заручались благосклонностью этих существ, предлагая им часть этого жизненно важного органа.

Я с трудом сглатываю.

— И драконы в вашем небе часто рыщут в поисках сердец для дворцовых гостей?

— Только если мы забываем их покормить.

Я думаю, он шутит, но замечаю, что разгадать истинные намерения этого человека — задача до раздражающего сложная.

— Береги свое сердце — и свои слова — немного надежнее, Пепельный Странник. Это мой единственный совет. — Эти бледные глаза в последний раз пронзают меня насквозь, прежде чем он полностью переключает внимание на перо и пергамент. — Твои тренировки начинаются завтра утром.

Глава десятая

Когда я просыпаюсь на следующее утро, первый час я застываю на удобной кровати, все еще пытаясь смириться с событиями последних двух дней.

Я то и дело закрываю глаза, ожидая открыть их и обнаружить себя обратно в своей убогой комнатушке на Пепелище, снова тыкаясь вслепую в холоде и темноте, как делала это уже столько раз.

То пространство, что на самом деле встречает меня, когда я осмеливаюсь взглянуть… кажется нереальным.

Впрочем, уютным оно тоже не кажется.

По крайней мере, не должно бы.

И тем не менее кто-то подкладывал дрова в камин у задней стены, поддерживая тепло. Кто-то оставил завтрак на небольшом столике возле кровати — свежеиспеченный хлеб, идеально спелые фрукты, какие-то пряные колбаски, от которых у меня во рту текут слюнки. Шторы раздвинуты ровно настолько, чтобы впустить рассвет, и теплый свет озаряет комнату сдержанной роскоши — сплошное полированное дерево и мягкие ткани приглушенных красных и золотых тонов.

Мое колено больше не ноет; оно обмотано бинтами, пахнущими мятой и сосновой живицей. Обезболивающая мазь, полагаю, хотя я совершенно не помню, чтобы кто-то заходил и обрабатывал травму.

После многих лет борьбы я должна быть в восторге от такого комфорта, от того, что о мне так заботятся.

Но я знаю, что Марта и остальные дома не просыпаются в окружении подобных удобств. И Брайар, сомневаюсь, тоже.

Воспоминания о них напоминают мне о сделках, заключенных с королем, что наконец-то дает мне смелость приподняться. И как раз вовремя: когда я просовываю ноги в стоящие у кровати тапочки, дверь распахивается.

Главная горничная врывается в комнату, размахивая метелкой для пыли, как оружием. Элиза, если я правильно расслышал ее вчера вечером; знакомство было коротким и напряженным. Большую часть тех нескольких минут она потратила на то, чтобы рявкать приказы молодым слугам, пока те отмывали меня докрасна в соседней купальне. Я была так измотана, что едва держалась на ногах, не говоря уже о том, чтобы спорить или толком вникать в те немногие слова, что она мне адресовала.

— Самое время соизволить проснуться, — рявкает она. — Возможно, в трущобах, откуда ты родом, милая моя, расписаний не существует, но в этом дворце у нас есть ожидания и стандарты, которым нужно соответствовать. Мы здесь бездельников не терпим.

Раздражение прожигает меня изнутри. Уверена, это частая ложь, которую распространяют в стенах этого дворца — о том, насколько ленивы те, кто живет за пределами их королевства. Ведь демонизация нас облегчает им задачу делать вид, будто они не приложили руку к нашим бедам.

Но вести этот разговор мне совсем не хочется до того, как я успел протереть глаза от сна. И тем более не с женщиной, ответственной за мою еду; несмотря на утверждения Брайар и Марты, крупицы самосохранения у меня всё же имеются.

Поэтому я позволяю Элизе чувствовать себя превосходящей меня на этот раз, молча наслаждаясь завтраком, пока она бормочет себе под нос и порхает по комнате, протирая пыль там, где ее нет, и переставляя вещи, которые и так стояли на местах.

Через несколько минут она берет несколько вещей из гардероба в углу и швыряет их рядом со мной.

— Пока сойдет и это. Сегодня во второй половине дня мы снимем с тебя мерки и распорядимся сшить нормальную одежду, чтобы твой внешний вид не так сильно оскорблял Его Величество. Мы сделали бы это еще утром, но ты спал мертвецким сном. А теперь тебе пора в другое место — и ты уже чертовски опаздываешь.

Я проглатываю кусок хлеба такой большой, что чуть не да. Сдержаться и не умять всё разом трудно; я всегда обожала хлеб, но редко ела такой мягкий и сдобный.

— Куда именно я должна отправиться?

— Скоро сама увидишь, разве нет? — Она морщит нос от отвращения при виде крошек, рассыпавшихся по шелковой ночной сорочке, которую они мне дали. — Шевелись и одевайся. Я буду ждать снаружи. — С этими словами она уходит, хлопнув дверью.

Вздохнув, я смотрю на окно и мимолетно подумываю о том, чтобы выброситься из него. Впрочем, убить меня это вряд ли убьет; я всего на трехэтажной высоте.

Смирившись со своей судьбой, я запихиваю в рот последний кусок хлеба, а затем иду в умывальную комнату, чтобы собраться.

Брюки, выбранные Элизой, сидят вполне нормально — спасибо ремню. Рубашка почти комично велика для моих тощих, недокормленных костей, но в ней по крайней мере удобно двигаться. Я умываю лицо, позволяя руке задержаться на изуродованном глазу, когда заканчиваю.

Пока ладонь плашмя лежит на этом глазу, я прижимаю пальцы другой руки к метке, которую