День правды и лжи - Мари Вудс

Я откинулась на спинку стула, отпуская мысли на повторный круг. Халат от движения раскрылся, и под своей тяжестью сполз сначала с плеч, а потом полностью с тела. Я осталась сидеть босая, с мокрыми волосами, в мокром платье и со связанными за спиной руками.

Даже если вид у меня был жалкий, этому Бессмертному меня жалко не было. Потому что взгляд его потемневших глаз практически на всем моем теле сразу выдал его с головой. Коктейль из других мыслей начинал медленно кружить воронку в его голове. И как-то так вышло, что мысль о моей смерти в этом водовороте стала теряться, исчезать, почти стираясь.

Это отдавало еще большими проблемами. Кто мог знать, что на него так странно подействует Очарование? Эта Магия должна была подчинить его волю, заставив делать то, что я хочу. А не разбудить в нём желание.

Теперь он разглядывал меня, балансируя на границе, за которой мозг уже почти не соображал. За которой было только рваное дыхание и лихорадочный шёпот. И стоны.

Я должна была стать более осторожной с Бессмертными после прошлого раза!

Сейчас нужно уводить его мысли в другую сторону. В любую другую.

— Сколько ты хочешь за медальон? — говорю первое, что пришло в голову.

Он перестает впитывать мой образ и возвращается, переключается в другой режим моментально.

Даже если у него проблемы с самоконтролем, то не слишком большие.

— Зачем он тебе?

А вот на этот вопрос я раньше не могла себе точно ответить. Для ритуала он был мне уже не нужен. Я нашла другой способ достать кровь отца. Тогда зачем он мне?

Магия вытягивает ответ прямо из моего сердца.

— Это память. — Память?

Киваю. У его взгляда такая власть, что я отвечаю на вопрос, который он даже не задает.

— О моем отце. — Аццо д'Эсте — твой отец? — Да. — утвердительно склоняю голову.

Бессмертный застывает. Вглядывается в меня. Ищет в моем лице хотя бы отдаленное сходство с отцом.

Может не стараться — я на него не похожа.

— У Аццо были только сыновья. — недоверчиво качает он головой. — В роду д'Эсте всегда рождаются сыновья.

Я киваю и тут же поясняю:

— Он просил о девочке мою мать. Это было его желание.

Сайлас прищуривается и в глазах появляется понимание. Ему известно, что Ифрита могла бы выполнить такое желание. Все ниточки сплетаются в узел — я показала знак ифритского Рода и сказала, что мать исполнила желание моего отца — и он решил, что я Ифрита. Но та, что дала мне жизнь, не была Ифритой. Хотя тоже могла исполнять желания.

— Уверена, что ты дочь Аццо? — спрашивает он снова, подходя ближе и вглядываясь в меня ещё пристальнее, словно стараясь уличить меня во лжи.

— Аццо д'Эсте — мой отец. — фразу я произношу чётко, но уже слегка раздраженно — не люблю объяснять дважды. — Я уверена.

— Маги Воздуха убили всех потомков рода д'Эсте. — качает головой Бессмертный, как будто ему это известно лучше, чем мне.

— Кроме меня. Меня они не нашли. — звучит это так, словно я считаю это личной победой. — Отец отдал меня в приют сразу после рождения.

В его холодных глазах появляется что-то вроде сочувствия. Я раздраженно морщусь — мне не нужно его сочувствие. Мне нужен медальон и время, чтобы подумать.

— Аццо отдал тебя в приют? — Да, — киваю я. — На улице Матталето. Чтобы меня точно не нашли. Никто бы и не подумал, что в таком месте может быть дочь...

На этом слове я запинаюсь. Хочу сказать: «главы Ордена», но Магия Кубка сильнее. Она взламывает все стены, за которыми я столько лет прятала свои настоящие чувства.

И я говорю так, как думала всегда:

— …у которой есть живой отец.

Да, всё своё детство я так и думала — что я круглая сирота. В той дыре просто не могли жить дети, у которых были живые родители. Это было хуже, чем крепость Хамадар. Там, при Храме, хоть как-то можно было жить. А в приюте было дно. Настоящее, грязное, прогнившее дно.

Когда я была маленькой девочкой, помешанной на сказках, я думала, что меня украла злая ведьма и заточила в приют. Зачем? — не имело значения. Почему — и так было понятно: потому что она злая. Потому что ненавидит детей. А хуже приюта на улице Матталето трудно представить что-то, если ты не родился в аду. Только вот оказалось — меня отправил туда мой собственный отец.

— Ты его знал? — спрашиваю я.

Голос звучит тише, чем обычно, осторожнее — словно я не хочу касаться чего-то внутри. Кажется, эта тема до сих пор цепляет меня.

Бессмертный медленно качает головой. Жаль.

Я опускаю взгляд — разочарование холодом проходится по коже. Кажется, я надеялась…

Надеялась, что он сможет рассказать мне о нём хоть что-нибудь. Хоть что-то, что объяснит мне, зачем он так поступил.

— Для чего тебе медальон? — спрашивает он. Голос звучит ровно, но я замечаю — он стал внимательнее. — Он был на нём, — отвечаю я, — когда я его видела. Он подаётся вперёд, как будто ответ для него важен. — Ты его видела? Киваю. Чувствую, как что-то внутри меня — тяжёлое, давно запертое — поднимается из глубины.

— Да. Он приезжал… один раз. — Расскажи мне, — тихо говорит он.

Комнату, этого Бессмертного, весь город сносит в пустоту, потому что передо мной поднимается выцветший от времени кирпичный дом со старомодными ставнями, выкрашенными зеленой краской, и ржавой водосточной трубой, свисающей с крыши. Я вижу это перед собой так же ярко, как в тот день. Словно он всё это время был где-то внутри меня.

— Это было на следующий день, после того как меня достали из пруда, — говорю я тихо. — Наверное, ему сказали, что я чуть не утонула… И он решил приехать. Я не знаю точно, почему.

— Ты тонула? — спрашивает Бессмертный.

Смотрит прямо, не моргает. И, кажется, даже не дышит.

Я киваю.

— Да. — Ты боишься воды? — его голос становится мягче. — Нет, — качаю я головой. — Воды — нет. Я боюсь утонуть.

Он напряженно сжимает челюсть. В глазах — что-то похожее на сожаление. Или на злость. Скорее всего он думает: «Кто мог знать?» Когда он начинает говорить, голос его звучит хрипло, приглушённо.

— Расскажи… что помнишь.

Я смотрю на него в упор — я думала, что он не умеет задавать правильные вопросы. А теперь — не уверена.