Стерва для ботана - Юлианна Клермон

Меня передёргивает.

Нет.

Сжимаю края одеяла, пытаясь выровнять дыхание.

На кухне тихо звякает посуда. Иринка тоже не спит. Тоже думает.

Мне двадцать. Я умею выживать. Я умею быть сильной.

Только почему сейчас внутри пусто и чёрно, словно в нашей выжженной квартире?

Мама.

Ей всего сорок восемь. А выглядит на все шестьдесят.

Она хрупкая, как и её любимый цветок, который Иринка заботливо посадила в найденный на балконе горшок. Мама выживать не умеет.

Сначала у неё был папа. Каменная стена. Защита и опора.

Когда его не стало, мамин мир покачнулся. Но рядом был Серёжка. Старший сын. Баламут, весельчак, её надежда и опора. Она жила ради него. Ради нас.

Потом…

Потом просто не стало и его.

Мама сломалась окончательно.

Дмитрий Андреевич лишь добил то, что уже трещало по швам.

Сжимаю пальцы в кулаки. Ногти впиваются в ладони

Нет. Так дальше нельзя.

Нельзя оставлять всё как есть. Нельзя продолжать терпеть.

Мне сейчас не нужна истерика.

Мне нужна злость.

Холодная. Чистая. Рабочая.

Переворачиваюсь на спину. Голова слегка плывёт, потолок расплывается белым пятном.

Закрываю глаза.

«Тихо. Всё будет хорошо…»

Горло болезненно сжимает.

Будет.

Обязательно будет.

Только для этого мне придётся стать ещё жёстче.

И кажется… я уже знаю, с чего начать.

Утром едем с Иринкой к маме. По дороге заходим в салон связи и покупаем новую симку.

Пока сестра отвлекает маму болтовнёй, я тихонько беру с тумбочки её старенький кнопочный телефон и выхожу в коридор. Быстро меняю симку, подчищаю записную книжку, оставляя только свой и Иринкин номера. Добавляю ЖЭК, автовокзал, поликлинику и службу спасения.

Мамина симка отправляется в мой телефон.

Теперь, когда бы отчим ни позвонил, он будет натыкаться на меня. Каждый раз.

Пусть думает, что мама под моей защитой двадцать четыре на семь. Пусть бесится. А мама пусть хоть немного выдохнет.

Возвращаю телефон на тумбочку и прижимаюсь спиной к стене.

Первый шаг сделан.

Теперь нужен второй.

Иринка терпеливо пытается уговорить маму переехать. Но это ничего не даёт. Только доводит её до слёз.

Мама сидит на кровати, сжав платок в пальцах. Маленькая. Худенькая. Уставшая.

— Он найдёт… — шепчет. — Он кого-нибудь пришлёт… Вы не понимаете… А у тебя Дениска… Я не могу…

Боится.

Живёт в страхе, который уже въелся под кожу и стал привычкой. И не хочет ничего менять.

— Ириночка… Элиночка… — мама прижимает руки к груди. — Не нужно его злить. Лучше потерпеть. Переждать.

Перетерпеть.

Переждать.

Не злить.

Внутри поднимается ледяная ярость.

Так и хочется закричать: мама, сколько можно терпеть?! Так нельзя! Ты же живая!

Молча раз за разом глотаю ком в горле.

Разговор, конечно, заканчивается ничем. Проще пробить лбом стену, чем вытащить человека из клетки, в которую он запер себя добровольно.

Молчаливые и уставшие возвращаемся домой.

Дениска бросается ко мне с радостным воплем и зовёт играть, но Игорёк, увидев наши лица, молча уводит его в комнату.

Садимся с сестрой на кухне.

Нам нужен дальнейший план.

— Я завтра поеду и попробую снова поговорить с Еленой Андреевной. Неужели совсем ничего нельзя ускорить? — тихо говорит Иринка, поглаживая поникшие листья пересаженного цветка. — Может, есть какие-то дополнительные программы? Квоты? Направление через комиссию? Я спрошу. Должен же быть какой-то способ.

Киваю.

— Может быть, хотя бы какой-нибудь реабилитационный центр поискать? Я уже не знаю, что делать. Но домой возвращаться ей точно нельзя.

Упираюсь локтями в стол, кладу голову на сжатые кулаки.

— Ир, ты только проследи, чтобы она не заметила подвох с телефоном.

— Не переживай. Если спросит, скажу, что старый аппарат, данные слетели. Она всё равно в этом не разбирается. А номер этого козла у меня и так не сохранён. И я к нему не поеду.

Она поджимает губы и зажмуривается. Тяжело вздыхает.

— Продержись эту неделю, ладно? — обнимаю её. — И звони. По любой мелочи.

— Ладно.

К пяти часам собираюсь на остановку. Выхожу из подъезда и вижу подъезжающую машину дяди Серёжи.

Подхожу, открываю дверь.

— Привет, — улыбается он. — А я к остановке подъехал, тебя нет. Думаю, заеду — вдруг ещё не вышла.

Он выходит, открывает багажник и достаёт знакомые плед и подушку. И от этой простой, почти будничной заботы вдруг становится тепло.

Машу в окошко сестре, сажусь на заднее сиденье, подкладываю подушку под бок и укрываюсь пледом.

Как же мне повезло с дядей Серёжей.

Безумно повезло.

— Как ты сегодня? — он бросает внимательный взгляд в зеркало и трогается.

— Нормально, — отвечаю и тут же перевожу разговор. — А у вас как? Лизоньке кукла понравилась?

— Очень, — он весело щурится. — Ты бы видела, как она прыгала. «Деда, это самая крутая кукла в мире!» Потом мультики с ней смотрела. И спать с ней легла.

Смеюсь, и внутри становится легче.

Пока едем, дядя Серёжа рассказывает, как внучка морщится при виде каши, но душу продаст за макароны с сыром, как учит буквы и злится, что никак не даётся «р», как на прощание крепко обняла и прошептала: «Приезжай скорее, деда. Я буду скучать».

Слушаю, и внутри разливается странное спокойствие. Тихое. Тёплое. Простое. Мне этого так не хватало, чтобы выдохнуть, почувствовать хоть какую-то нормальность в этой жизни.

— Спасибо вам, — говорю, когда он замолкает, сворачивая на трассу.

— За что?

— За всё.

Он пожимает плечами.

— Да ладно. Ничего такого.

И это «ничего такого» цепляет сильнее любых правильных слов.

Точно так же, как у Глеба.

Пришёл. Помог. Сделал. Исчез.

Как