Птицы молчат по весне - Ксения Шелкова

— Никогда! Но знаешь, мы и не дружили так, чтобы знать про всё друг о дружке! Я вот когда полюбила тебя — слова ей не сказала! — Елена застенчиво усмехнулась и покраснела. — Маменька знала, а Анет… Совестно было с ней говорить: всё-таки она была невеста, а не я…

Владимир кисло улыбнулся в ответ. Елена привлекла графа к себе и поцеловала его мягкие каштановые волосы.

— Но ты не мучайся так, родной, ты-то в смерти Анет ничем не провинился! Вольно же ей было в тот день в усадьбу одной отправиться! Божья воля… Ты вспомни: у нас ведь тогда только всё наладилось! Ты ей ферроньерку красивую подарил, а она приняла. Правда, потом шнурок порвала случайно, а новый заказать и не успели… — Елена всхлипнула и утёрла слезу. — Что с тобой, Володенька?!

Левашёв смертельно побледнел; лицо его будто превратилось в гипсовую маску. Шнурок! Шнурок, связанный Катериной Фёдоровной — тёща не сказала ничего определённого о зелье, с помощью которого Анна должна была лишиться жизни — пообещала только, что в этот раз неудачи быть просто не может. Не сразу, так позже зелье должно было подействовать! Но… неужели слова Елены означали, что Анна догадалась об их уловке и избавилась от шнурка, ничего никому не говоря? Да быть такого не могло: Владимир считал супругу недалёкой тепличной барышней, которая только и знает, что малевать свои картинки да вышивать шёлком! Откуда бы взяться подобной проницательности и хладнокровию?!

Левашёв задрожал всем телом, представляя, что, если Анна всё-таки жива — похоже, она всё знает и у неё найдутся обвинения против него… Сохранила ли она шнурок при себе?! Если он здесь, в доме, его следует немедленно найти!

— Что такое, милый, тебе стало нехорошо? Посмотри на меня! — тормошила его Елена. — Марфа, где ты? Принеси воды и валериановых капель!

Елена не удовольствовалась заверением Владимира, что ему уже лучше, и послала за доктором Рихтером. Когда тот спешно прибыл, Левашёв, чтобы избежать ненужных расспросов, пожаловался на боли в сердце и учащённый пульс — благо, в его нервном состоянии сердце и правда колотилось как бешеное. Доктор покачал головой, отозвал в сторону Элен и принялся расспрашивать; до Левашёва донесся её взволнованный голос: «После смерти Анны сам не свой… Спит плохо, а днём она ему кажется. Переживает очень Владимир Андреевич!»

Боясь, что Елена невольно выдаст их близость доктору, Владимир встал и положил беседе конец.

— Благодарю за заботу, Елена Алексеевна, — проговорил он, выразительно глядя на неё. — Я чувствую себя вполне хорошо, не стоит так беспокоиться.

Елена тотчас поняла намёк и поспешно удалилась в детскую. Доктор же не торопился откланиваться и опустился в кресло. Владимир устроился напротив него.

— Я, признаться, и сам вижу, друг мой — гибель Аннушки вас подкосила. Понимаю, всё понимаю, но… Не испросить ли вам у Нессельроде отпуск? Он поймёт: ведь ваша супруга была так молода и любима вами. Отправиться в путешествие или на курорт, на воды, было бы для вас лучшим решением.

— Н-да… Вы очень добры, — пробубнил Левашёв. — Я обязательно подумаю об этом.

— Да и ваша тёща, Катерина Фёдоровна, очень за вас тревожится. Она, собственно, и попросила меня сказать вам, что лучше будет не усердствовать так на службе, а вместо этого уехать и поправить здоровье…

— Катерина Фёдоровна? — вскипел граф Левашёв, едва не забыв о том, что надо разыгрывать больного, сломленного горем человека.

Впрочем, он тут же овладел собой и вздохнул.

— Госпожа Калитина очень хорошая и относится ко мне, как к родному! Но, дорогой доктор, поймите и вы — служба, все эти дела, суета — единственное, что помогает мне сейчас забыться… Не видеть страшную картину, как моя Анет… — Владимир смолк и чуть слышно пробормотал: — Простите… Я всё ещё не могу спокойно об этом говорить…

Левашёв опёрся на локоть и прикрыл глаза рукой — он несколько раз, оставшись один, перед зеркалом репетировал такую позу и находил, что выглядит весьма красиво и печально. Правда, лучше всего это подействовало бы на женщину; доктор же крякнул и ничего больше не прибавил. Некоторое время они сидели в тишине.

— Ну что же, — нарушил молчание Рихтер, — я оставлю рецепт успокоительной и укрепляющей микстуры. Отправьте Любашу в аптеку. И мой совет вам, милый друг: всё-таки поберегите себя и подумайте об отдыхе. Ведь у вас дети.

***

Владимир Левашёв направлялся верхом на Английскую набережную — в салон графини Нессельроде. Он знал, что сегодня, на еженедельном журфиксе должна быть и Софья Нарышкина с матерью. Последнее время они очень редко виделись. Но с момента пожара прошло три с половиной месяца, в свете о трагедии почти перестали говорить. Левашёв понимал, что надо потихоньку переходить в «наступление» — как он называл это про себя. Он знал, что Софья по-прежнему не терпит своего официального жениха, графа Шувалова и всеми силами избегает оставаться с ним наедине. А вот его, Левашёва, шансы значительно повысились: став вдовцом, он получил право не только на любовь прелестной Софи, но и на её сострадание.

Эти сведения Владимир получил от графини Нессельроде, которая с большим интересом наблюдала за происходящими на её глазах перипетиями. Она сообщила Левашёву и о том, что Софья Дмитриевна, бывая у неё, каждый раз справлялась о Владимире и выражала сочувствие его горю, а вот с появлением графа Шувалова на её лице неизменно появлялась досада и скука.

Левашёв скромно вздыхал и благодарил графиню за участие; сам же он напряжённо раздумывал, как бы осторожно, не преступая границы приличий, начать сходиться с Софьей Дмитриевной и её семьёй. Её мать, как видно, была бы не слишком довольна их союзом — но Владимир делал ставку на то, что Нарышкина-старшая побоится навредить здоровью дочери и смирится с её выбором. Значит, теперь его цель — только сама Софи! Если вмешается Шувалов и бросит ему вызов — что же, граф Левашёв готов рискнуть, дело того стоит!

Владимир пустил лошадь шагом: ему не хотелось приезжать на журфикс слишком рано. Тем временем на набережной зажгли фонари; порывистый февральский ветер вдруг стих, снег прекратил сыпаться из низких туч. Стало тихо, будто вдруг город застыл в каком-то безмолвном ожидании… Даже прохожие, которых в эту пору на набережной было немного, отчего-то старались говорить негромко. Владимир спешился и принялся смотреть на заснеженную Неву и противоположный берег, окутанный туманом. Там тускло светились редкие