Птицы молчат по весне - Ксения Шелкова

знакомых. Он исподволь наблюдал за графом Левашёвым и Катериной Фёдоровной Калитиной, но ничего подозрительного не заметил. Разговоры после похорон тоже звучали самые обычные: «Какое горе!», «Такая молодая, красивая…», «А муж-то все глаза выплакал!», «Бедные малютки, остались сиротами», «Что вы, граф — прекрасный отец, да и сестрица графини их любит, будто родных!» И всё в таком же духе. Ничто не указывало на то, что Левашёв или мачеха Анны знали о её спасении.

Ещё несколько дней Данила крутился вокруг дома Левашёвых, стараясь оставаться незамеченным. К графу время от времени наезжали сочувствующие, его навещал доктор — друг семьи Левашёвых, о котором Анна упоминала в разговоре со Всеславом. Как-то Данила заметил, что из дома выскользнула очаровательная белокурая девушка, пухленькая и курносая, в скромном бурнусе. Он догадался, что это и есть Люба, горничная барыни. Девушка направилась к галантерейной лавке и остановилась под навесом, из же лавки выскочил черноглазый кудрявый молодец и бросился к ней. Он преподнёс Любе какой-то подарок, не то ленту, не то тесьму, та приняла и позволила кавалеру поцеловать себя в полную румяную щёчку, но смотрела невесело, да и голубые глаза её казались заплаканными.

Данила раздумывал, как ему быть. Острота слуха позволяла уловить разговор Любы с Денисом — ибо, разумеется, это был он, доверенный слуга Левашёва. Если пойти за ними, вероятно, можно будет узнать, не известно ли этому пройдохе Денису что-нибудь об Анне Алексеевне. С другой стороны, Данила боялся надолго отходить от дома графа — вдруг тот сам куда-либо поедет?

Меж тем, Денис и Люба стояли на улице; Денис оживлённо рассказывал девушке, какую прекрасную чайную недавно они обнаружили с приятелем неподалёку: «А какие там пряники подают, какое варенье брусничное, м-м-м, слаще мёду! А ещё гармонист приходит, играет расчудесно! Пойдём, Любонька, посидим, поболтаем немного — а то ты всё будто сторонишься меня!» Люба в ответ устало пожала плечами, но всё-таки пошла. Данила осторожно последовал за ними, шёл почти до самой чайной. Денис, кажется, ничего не заметил — слишком был поглощён своей спутницей, а Люба вообще не смотрела по сторонам. Когда же вошли в чайную, Данила уселся за столик позади них. Мало-помалу девушка слегка развеселилась, слушая болтовню своего кавалера и его нежности, — но вот Данила ничего полезного для себя не узнал. Про Анну Левашёву не было сказано ни слова, кроме того, что Люба упомянула Елену Алексеевну: «горюет по моей барышне, царствие ей Небесное, бедняжке». Денис на это покивал с подобающим печальным выражением лица и тут же заговорил о другом.

Нечего делать; допив чай, Данила вернулся на Моховую, к особняку Левашёвых — и вовремя. Сам граф, одетый в чёрное, в тёплом плаще и цилиндре, садился на коня. Выждав некоторое время, Данила подошёл к дверям и постучался — выглянул важный, недовольный швейцар.

— Чего тебе?

— К господину графу, от доктора, — проговорил Данила. — Они, чай, дома изволют пребывать?

— Нет их дома, — отрезал швейцар, — почитай, четверть часа как выехали. Опоздал господин доктор. Давай свою записку, передам.

— Да мне велено в руки, — отказался Данила. — Куда граф направиться-то изволил? Мне доктор сказал, дома они сидят…

— Дома и сидел, да вот выехал — ворчливо ответил швейцар. — Коли уж так приспичило, езжай к господам Нессельроде, на Английскую — там, никак, журфикс нынче графиня устроила. Да ведь доктор и сам туда пожалует?

— Да мне нужды нет, моё дело передать, что велено, — с улыбкой сказал Данила. — Поеду уж, спасибо тебе.

Однако к Нессельроде он, разумеется, не поехал — всё равно это было бы бесполезно. Стало быть, неутешный вдовец недолго погоревал дома да уже принялся за светские развлечения! Со слов Всеслава Данила знал, разумеется, в общих чертах о графе Левашёве — карьерист, дамский угодник, ловок, что угорь: в любую щель пролезет! Однако, если граф отправился к Нессельроде, он, конечно, не подозревает, что Анна Алексеевна жива и находится здесь, в городе — иначе вряд ли смог бы так спокойно ехать веселиться.

***

Всё это Данила передал Всеславу, едва они достигли города. Дворник сообщил им, что кроме записок и приглашений от знакомых, ещё какой-то парнишка два раза приносил письма для князя Полоцкого в собственные руки, а от кого — неизвестно. Второе было уж больше трёх недель назад. Парнишка оставил письмо, заставив дворника поклясться, что его передадут князю сразу, как тот появится на квартире.

— Вот оно, письмо-то, ваше сиятельство, — чуть виновато проговорил дворник, подавая князю помятый конверт. — Сколько уж пролежало…

Полоцкий выхватил из его рук письмо. Оно содержало лишь две строчки:

«Наш разговор ещё не закончен.

Средняя Колтовская, собственный дом г-жи Лялиной, вдовы коллежского советника».

Да, кроме графини Левашёвой, вряд ли кто-нибудь написал бы ему подобное письмо! Анна настолько не искушена в каком-либо опасном деле, что совершенно не подумала: разве можно вот так, открыто сообщать о своём местонахождении? Хорошо, однако, что она догадалась не подписываться! Всеслав запоздало подумал: надо бы запустить в Петербурге слух о собственной интрижке с какой-нибудь актрисой либо певичкой — на тот случай, если кто-то видел, как поздним вечером к нему заходила неизвестная женщина. В любом случае, больше сюда Анну приглашать нельзя: слишком велик риск, что её узнают.

Они с Данилой бросились отыскивать эту Среднюю Колтовскую; оба чувствовали себя виноватыми перед графиней. Однако мог ли Всеслав предугадать, что Анна вдруг решит сбежать от его верного слуги, да ещё проделает это столь ловко? Что её так напугало? Полоцкий нарочно велел Даниле ещё затемно выехать с Анной в Волчий Стан: так было бы легче всего укрыть её от людских глаз. И ещё Всеслав предполагал, что для графини будет страшной неловкостью встреча с ним при свете дня — после того, что происходило между ними ночью. Он не знал, как держать себя с ней, чем объяснить своё временное помешательство — оттого и приказал Даниле доставить графиню в поместье, а сам сперва решил ехать в скит, разобраться, что происходит с племенем Велижаны. А уж потом, когда Анна, да и он сам успокоятся, можно будет увидеться без смущения.

— Кабы знать, государь, да разве бы я так за ней смотрел, — расстроенно говорил Данила. — Да вы ведь сами сказали: мол, чтоб каждое желание графини выполнял, чтоб всё, что прикажет… Вот я и послушался…

— Да будет тебе, — с досадой прервал его Всеслав. — Это я сам виноват: струсил, можно сказать, в дураках остался!

***

Ехать до Колтовской оказалось недолго, зато отыскав нужные улицы,