Птицы молчат по весне - Ксения Шелкова

***

Из приёмной господина Дорошкевича, что квартировал к Столярном переулке, только что ушёл последний за день бедолага-посетитель, оставивший ростовщику старинный молитвенник в серебряном окладе. Дорошкевич спрятал журнал с расписками, отнёс заклад в специальную комнатку без окон. Полки и сундуки, стоявшие вдоль стен, были заполнены различными предметами — начиная от драгоценных ювелирных изделий и заканчивая одеждой, книгами и прочими личными вещами. Ростовщик не гнушался ничем — ибо любой предмет можно было сбыть в комиссионной лавке, оставшись далеко не внакладе.

Дорошкевич надёжно запер комнату со своими сокровищами, пересчитал дневную выручку, записал в приходную книгу и запер в нарочно заказанный несгораемый шкап. Затем, облегчённо вздохнув, направился, наконец, в чистенькую скромную гостиную, где уже сидела его добрая приятельница и даже в какой-то степени товарка. Впрочем, сегодня слово «добрая» вовсе не подошло бы к ней: дама была весьма не в духе.

— Ошиблись мы с тобою, Валериан Иванович! — нервно воскликнула она, едва ростовщик появился на пороге. — Ох, верно говорят: и на старуху бывает проруха! Такого клиента я потеряла…

— Обожди, Аграфена, не шуми; я вот чаю велю… — прервал гостью ростовщик и направился было к двери.

Однако Аграфене Павловне было отнюдь не до чая. Она зачем-то раскрыла несессер, покопалась там, снова закрыла его, затем вскочила и прошлась по комнате.

— Нет, а как хорошо-то начиналось! — простонала она. — И ты ведь всё сделал, как по ноткам. И барон… Ох, да за что же мне напасть такая!

— Тише ты, не причитай! — ростовщик усадил гостью обратно в кресло. — Что твой барон, серьёзно ранен?

— Нет, пустяки: перевязали вовремя, поправляется. Только деньги, что он за Анну мне отвалил, вернуть пришлось; да я его и не виню, кто же знал! Так и сам виноват — говорила я ему: девчонка гордая, горячая, что порох, просто так в руки не дастся! А он мне: мол, да все они одинаковы! Подарками, да лестью, да нежными взглядами любую проймёшь! Ан вот не вышло у него, ни побрякушек, ни денег, сказал, не брала… Вот он и пошёл напролом, точно медведь! С этакими барышнями разве же так можно!

Лялина замолчала, горько махнула рукой.

— Ты где же раздобыла-то её такую? — поинтересовался Дорошкевич. — Говорила, мещанского звания девица?

— Нет, никакая она не мещанка. Не удивлюсь, если дворяночка из семьи обедневшей. Гордая… Такая ко дну идти будет с поднятой головою. Она, никак, думала — барон жениться на ней намеревался, а он её — в кабинет, да на диван! Ох, а сам умный, знатный человек!..

Аграфена Павловна тяжело вздохнула.

— С Колтовской нужно было уезжать: как бы не явился кто за Анной туда, вдруг родственники какие отыщутся? Мне лишние расспросы да разговоры не надобны. Дом продаю, здесь неподалёку квартиру найму; меньше расходов будет, да к девочкам моим поближе.

— И ко мне? — вдруг утратив свою важность и строгость, улыбнулся Дорошкевич и придвинул стул вплотную к креслу своей гостьи.

— Будет уж тебе, Валериан: чай, давно не молодые-влюблённые! — не слишком твёрдо осадила его Лялина. — Сначала дело — потом баловаться станем!

Однако она позволила своему другу приобнять себя за плечи, и даже откинула голову на его мощную длань.

— Ты же сам говорил: вот накопим на старость, сколько порешили, сделаем паспорта, да и уедем наконец отсюда. Только поедем непременно в Париж, как мне всегда мечталось! Я с детства его во сне вижу, родители-то мои нигде дальше уездного городишки во век не бывали. Одно слово: безземельные! Дворяне, а жили мы хуже холопов… Я тогда ещё, в детстве, поклялась себе, что так как они, жить не буду! И решила: только бы уехать в большой город, в Москву или Петербург — уж там-то не пропаду, и денег раздобуду! Так вот никому моё дворянство и не нужно оказалось: без него легче, право слово. Даже сын мой не знает, кто я и откуда — да ему там, в Париже, и дела нет, были бы денежки.

Валериан, до этого рассеянно слушавший откровения своей Аграфены Павловны, вдруг встрепенулся:

— Кстати, о дворянках: что же с Анной-то твоей теперь будет? Так и окажется за решёткой?

— Я её возьму на поруки. Ну, придётся и следователю на лапу дать, не без этого! Такая как она в тюрьме пропадёт, жаль девчонку!

Валериан удивлённо поднял брови:

— Жаль, только потому и возьмёшь? Ну, Аграфена, не узнаю тебя! А других всех, выходит, тоже жалеешь?

— Ну, что там другие! — отмахнулась Лялина. — У меня же в заведении кто: горничные бывшие, либо девки деревенские, что за сладким куском погнались, да ещё гувернантки, кого барин совратил, а потом хозяйка прогнала! Что их жалеть; им, дурищам, тёплое местечко дали, господа хорошие навещают, кого и себе берут, квартиры им нанимают.

— Сама говоришь, Анна твоя туда не годится.

— Не годится, слишком уж утончённая, её поберечь нужно. С бароном не вышло, да наверняка на этакой цветок получше покупатель найдётся. Но вот гордость да спесь барскую надо сбивать, иначе будет как с фон Ферзеном…

***

В день побега Анны отыскать её самостоятельно у Данилы никак не вышло: когда он понял, что графиня сбежала, та уже направлялась к центру города. Княжеский управляющий заметался, пытаясь вызнать у хозяев чайной, куда именно уехала барыня, но получил ответ: «Домой они изволили вернуться, никак, забыли что-то. А тебе, малый, здесь ждать велено».

Данила распряг коня, вскочил на него и помчался обратно в город. Вблизи заставы никто ему помочь не мог: повозок и карет утром было немало. Данила отчаянно пытался уловить запах графини Левашёвой — это оказалось невозможно: по улицам следовало множество людей, лошадей, собак, непрестанно открывались двери домов и появлялись новые прохожие. Со слов мужика, работающего в чайной, он знал только направление, по которому отправилась хозяйская повозка. Данила поехал, стараясь найти хоть след; скоро пошёл дождь, превратившийся в мокрый снег, и смыл все запахи окончательно. Искать следы графини на земле в образе пса у него, возможно, вышло бы лучше, но обратиться без помощи хозяина Данила не мог. Он вернулся в квартиру князя и решил попробовать разузнать, не слышно ли чего о графине Левашёвой. Данила был грамотен: много лет назад Всеслав потребовал от помощника выучиться читать и писать— так что ему оказалось легко выяснить из газет, где и когда состоятся похороны графини.

Похороны прошли своим чередом. Анну искренне — Данила в этом не усомнился — оплакивала её сестра, да ещё некоторые из светских