Сердце и порох - Э. Б. Голден

– Прости, – смогла выдавить я.

С его губ сорвался рваный вздох, не то всхлип, не то смешок.

– Фирин? – Имя ударило меня прекрасным сверкающим мечом в живот.

– Бреган… – Мой голос сломался.

Он притянул меня к груди одним быстрым, плавным движением. Его пальцы устроились в моих волосах, а я обхватила руками его затвердевшую спину, и объятия казались одновременно знакомыми и чужими. Под несколькими слоями крови, пота и дыма он пах совсем как раньше. Когда я закрыла глаза, то почти поверила, что времени вообще не прошло.

– Как так может быть? – Мозолистые руки скользнули по моей шее, по рукам, остановились на бедрах, словно убеждаясь, что я правда существую.

Я вцепилась в знакомую грубую шерстяную ткань его куртки, чувствуя соленые слезы на губах.

Когда он чуть отстранился, то возвышался надо мной, широкоплечий, сильный. Как только наши взгляды встретились, его глаза словно бы прожгли меня насквозь, пробились через все слои, раскрыли меня, увидели каждый синяк на моей изломанной душе.

Ничего такого он, конечно, не увидел.

Он и понятия не имел, во что меня превратили последние четыре года.

Кровавый Пятдень загнал нас обоих в подполье. Мне не обязательно было знать, через что именно он прошел, чтобы понимать, что мы оба подавили себя настоящих, наши желания и принципы, лишь бы выжить. Жар нарастал, заполняя каждый уголок моего сознания обжигающей надеждой – может, мы могли бы выкарабкаться из этой ямы вместе. Может быть, из обломков меня было не поздно сварить что-то новое, такое, какое Бреган смог бы любить.

– Ты настоящая? – прошептал он.

– Я настоящая.

Он словно не мог на меня наглядеться, а я положила ладонь на окровавленную рубашку, чувствуя биение его сердца – живое доказательство, что он был потрясен не меньше меня, что ему было не наплевать. Собрав всю храбрость в кулак, я задала вопросы, которые пугали меня больше всего:

– Твой па в порядке?

Бреган кивнул:

– Вытащили его и остальную Пятерку прошлой ночью.

Медленный выдох.

– А ма?

Он напрягся.

– Ее… нет.

В животе свернулся комком ужас.

– В каком смысле?

– Она была шпионкой. Ставов. – Отрывистые предложения, факты – словно забиваемые гвозди. – Теперь в Кунсии живет.

– Ч-что? – выдохнула я.

– Долгая история. – Его слова были словно стальные.

Мне хотелось узнать детали, понять, как могла Эсмаи пойти на такое предательство, но ярость, внезапно вспыхнувшая в глазах Брегана, разверзла под моими ногами яму. Я понимала, как далеко люди могут зайти, чтобы выжить, чтобы сохранить жизнь своим родным, – но если Бреган и понимал, что сделала его мать, то сочувствия в нем было мало, а прощения и вовсе ни капли.

Надо было догадаться, что даже Кровавый Пятдень не изменил его принципов. Сердце Брегана делало его тем, кто он есть.

И тот, кто он есть, никогда бы не простил того, что натворила я.

Я убрала руки из складок его куртки:

– А Мезуя здесь?

Он опустил взгляд, глядя на внезапно образовавшееся между нами пространство.

– Нет, она помогает перевозить раненых в больницу Просвещения. А что?

– Хочу записаться на пробы.

Бреган поджал губы, и на одну ужасную секунду мне показалось, что он станет меня отговаривать, как раньше. Но он сказал лишь:

– До утра ее не будет. – Пауза. – Фирин… я ведь искал тебя. Что случилось?

По дороге к храму я составила в голове логичное объяснение, но под отчаянным и требовательным взглядом Брегана мысли путались, как рыбацкая леска.

– Я просто… я…

– Аза Вота! – За спиной Брегана появился Тэз с полной охапкой бинтов.

Я со стуком зубов захлопнула рот.

«Всегда думай, прежде чем говорить», – прошептал на задворках сознания отец.

– Тэз, – со слабой улыбкой откликнулась я.

Бреган потянул меня к скамьям, чтобы дать пройти. Рук с моей талии он не убрал. У входа в храм Найф шептала что-то другой темноволосой женщине. Они показывали на нас. По всему храму люди украдкой косились. За то лето, что мы провели вместе, я мало пересекалась с «Игроками», но они явно знали, кто я такая. Мои щеки вспыхнули.

– Рад вас видеть! – подмигнул мне Тэз.

Когда он прошел мимо, Бреган отпустил меня. В храме резко похолодало, словно над нами повисло грозовое облако.

– Вота? – тихо спросил он.

– Тут меня только так знают, – сказала я, чувствуя, как учащается пульс.

Бреган всегда позволял мне притворяться Вотой перед другими, называя меня Фирин только наедине.

Он потер лицо ладонью.

– Где ты была, Фирин?

– Я пыталась найти тебя, – соврала я, – но не знала, куда ты спрятался, да и жив ли ты был вообще. Решила, что ты ушел в подполье, но сегодня услышала, что Пятерка вернулась, и подумала, что уж рядом с отцом-то я тебя точно найду.

Бреган прищурился, ища правду в углах моего лица.

– Ну да, – сказал он, явно не удовлетворенный моими объяснениями.

Он достал старые наручные часы прадеда, и я почувствовала, что он ускользает от меня. Когда он посмотрел на часы, что-то в моем сердце екнуло. Они работали. Он починил их. Еще одна из множества неизвестных мне перемен в его жизни.

– Слушай, мне надо в верхнюю часть на собрание, – сказал он. – Задержусь там на какое-то время, так что можешь занять мою койку. В подвале.

– А Мезуя что? – спросила я.

– Утром с ней поговорю. – Он нежно провел по моей щеке большим пальцем. – Моя койка, ладно? Я сам тебя найду.

Когда он вышел в проход, расстояние между нами натянулось, словно резиновое, и мне так хотелось притянуть его обратно, но я заставила себя разжать пальцы. Чуть улыбнувшись мне, он поднял воротник куртки, развернулся и ушел – а я только и могла, что думать: старый Бреган никогда бы меня не отпустил.

Сцена восемнадцатая

Бреган

Сейчас

Фирин была жива.

Взбираясь по крутым улочкам в сторону Регентского холма, Бреган запахнул поплотнее куртку, спасаясь от резкого прибрежного ветра, и от ее стойкого аромата, впитавшегося в куртку, у него перехватило дыхание.

Он ведь пытался найти ее.

Когда она исчезла после Кровавого Пятдня и все движение было вынуждено уйти в подполье, он рисковал жизнью, чтобы искать ее. Нарушал приказы Мезуи и все доводы здравого смысла. Но ее и след простыл. Много месяцев он спрашивал о ней повсюду, но вечно заходил в тупик. Владельцы жилых домов никогда ее не видели, рабочие никогда не слышали о ее отце. Словно ее и не существовало. В конце концов он свыкся с мыслью, что она, вероятно, погибла