Сердце и порох - Э. Б. Голден

– Знаю. – Барон смерил его усталым, но стальным взглядом. – К этому мы и стремимся, но стремиться будет некуда, если мы не укрепим свои позиции сейчас. Оставить ставов в живых значило пойти на риск, который мы себе позволить не можем.

– Так что вы просто схватили всех, кто показался подозрительным, и убили их?

– Нельзя было рискнуть упустить хоть одного нодтакта, – сказал барон. – Нужно было поймать и избавиться от них всех, как можно быстрее.

Бреган ненавидел ставскую тайную полицию посильнее многих. Они повесили его прадедушку, деда вышвырнули из дома. На его глазах вытащили его двоюродного брата – ребенка – из кровати и расстреляли в упор. Превратили его мать в шпионку, убили множество реформистов, которые были Брегану дороги. Скорее всего, убили и Фирин. За весь тот ужас, всю ту боль, что они причинили, они заслуживали умереть. Мир был лучше без них. Но все это должно было быть не так.

Если жители этой страны не могли быть уверенными, что новое правительство докопается до правды, прежде чем приговаривать их к смерти, то чем они были лучше ставов? По крайней мере ставы не скрывали, что убивают невинных.

– Вы не можете знать наверняка, были ли все эти люди в чем-то виновны, – тихо сказал Бреган. – А если и были, то стоили ли их преступления казни.

– Знаю, – повторил барон. – Но у нас еще нет судебной системы. Мы не взяли до конца под контроль тюрьмы и суд. Как мы должны были держать всех ставов под замком без организованной армии? Как нам было убедиться, что ставы не пойдут в ответное наступление?

– У нас есть поддержка с континента.

Вся гавань была полна кораблями с севера.

Хулей повертел в пальцах цилиндр.

– Киррцы и кунсиийцы согласились остаться лишь на пару недель. Гвинцы будут патрулировать море еще несколько месяцев, но полагаться на них нельзя. Чтобы обеспечить продолжительную стабильность, мы должны справиться сами.

– А полиция что?

– Этой ночью мы потеряли троих из людей, согласившихся встать во главе полиции. Комиссар еще на месте, но остальное придется собирать заново.

– Он прав, Брег, – сказал па, и Бреган подскочил: он даже не заметил, что отец остался стоять за ним. – Если бы ставов оставили в живых, если бы нодтакты смогли сбежать, – это был бы риск потерять все достигнутое.

– И скольких невинных мы только что убили ради этого? – спросил Бреган.

Па сглотнул. Хулей отвел взгляд.

Пальцы Брегана сжались в кулаки. Наивная часть его надеялась, что революция закончится за одну ночь, но реформисты вчера запалили костер, и теперь им предстояло разбираться с углями и тушить искры.

В холле эхом отдался гулкий смех Дрейфи. Вокруг него столпилось с полдесятка лиц, и он что-то рассказывал им, жестикулируя сигаретой.

– Если вас так волнует месть, – сказал Бреган, – то вам стоит найти тюремных охранников, которых Дрейфи отпустил.

Барон сверкнул глазами.

– Что-что Дрейфи сделал?

– Сказал, они сдались, но что-то тут не сходится.

– Проклятье, – пробормотал барон. Утерев лицо, он развернулся к па: – Дэк, я знаю, ты этого не хотел, но полиции бы здорово помогло…

– Нет, – сказал Бреган. Ни за что. Па и так уже достаточно чем пожертвовал.

Па переступил с ноги на ногу.

– Сынок…

– Я сам. Я найду их, – сказал Бреган. Заодно разберется, что там прятал Дрейфи. – А когда найду, их мы будем судить.

Сцена семнадцатая

Фирин

Сейчас

В медицинском лагере внутри храма разворачивалась своя битва. Из открытых дверей бил запах крови и желчи. Поднимаясь по ступеням и отскакивая с дороги множества волонтеров, несущих трупы и раненых, я думала, что вот-вот подавлюсь страхом насмерть. Увидев Брегана несколько часов назад, я поняла, что все еще нуждаюсь в его любви, как в воздухе. Если после всего этого он не пережил эту ночь, то мне, скорее всего, тоже было не жить.

Шагнув внутрь, я огляделась в поисках его кудрей, и чем дольше я их не находила, тем сильнее дергало вонзившийся в мои внутренности острый крюк.

У дверей во внутренние помещения стояла темноволосая пышная женщина, молча смотрящая на всеобщие страдания. В ее руках высилась башня из одеял.

– Извините пожалуйста! – хрипло окликнула ее я.

Когда она обернулась, глаза под пушистыми ресницами были мне до боли знакомы. Одна из танцовщиц «Игроков». Найф, точно, она, потому что сестру ее ставы убили в набеге перед Кровавым Пятднем. Не отражаясь больше в близняшке, она казалась потерянной.

– Вам как-то помочь, дорогуша? – Она перехватила гору одеял, оперев их о бедро, и нахмурилась. Пыталась вспомнить, где меня видела.

– Я ищу Брегана.

Она тихо охнула, узнавая меня:

– О, конечно. Вон он, там, в задней части.

У меня чуть не подкосились ноги. Я развернулась в указанном направлении, к правому крылу храма, где рядом с Тэзом стоял Бреган. Он потерял кепку. Его рубашка была залита засохшей кровью, оливковая куртка была перемазана в пепле, но он размахивал руками, что-то яростно доказывая Тэзу, и не выказывал признаков боли. На дрожащих ногах я двинулась к ним.

Тэз увидел меня первым. Бледные глаза за заметно поседевшими густыми космами вспыхнули, и он схватил Брегана за локоть. Что-то сказал. Бреган обернулся. Я замерла посреди прохода.

Еще секунду никто не шевелился.

Потом Бреган приоткрыл губы, его ресницы дрогнули, и вот он уже шел ко мне, не моргая, словно бы паря на силе собственного шока. Под его глазами цвели синяки, да и сами они казались темнее, чем раньше, словно беззвездное небо. Я вцепилась в ближайшую скамью до побелевших костяшек, едва чувствуя собственный пульс, – мне впервые пришла в голову мысль, что он, возможно, изменился слишком сильно.

Он замер на расстоянии двух протянутых рук.

– Привет, – прошептала я.

Взгляд красных глаз метнулся по моему телу, обвел контур моего силуэта, пробудил заново жизнь в каждой клетке. Я не знала, что он увидел, искал ли он тоже в моих очертаниях остатки былого. Не знала, нашел ли он во мне ее, ту старую версию меня.

Он запустил пальцы в свои волосы:

– Ч-что… что ты… Я думал ты…

Мертва.

Болезненный надлом в его голосе сказал мне все, что я хотела знать.

Все изменилось, и в то же время не изменилось ничего.

Его глаза заволокло пеленой, и меня накрыло волной скорби в ответ. Я бросила его. Испарилась. Должна была – ради его же блага, но это ничего не меняло. Все это время он думал, что я мертва. Четыре года жил