Дикие края - Линетт Нони

В его глазах — скорбь. И боль — такая сильная боль.

Это как смотреть в зеркало.

Но тут он замечает моё беспокойство, и я буквально вижу, как его внутренние стены возвращаются на место. В его взгляде теперь мольба: «Не спрашивай ни о чем, пока на нас смотрят камеры».

Поэтому я делаю единственное, что приходит в голову: выгибаю бровь и говорю:

— Я удивлена, что ты так долго не снимал рубашку. Твои фанаты ведь обожают видеть тебя без одежды.

Плечи Зандера опускаются от облегчения — это единственное проявление его благодарности. Внешне же он мгновенно преображается, в глазах появляется лукавый блеск — моё единственное предупреждение перед его ответом:

— Ну, тебе, как моей главной фанатке, виднее.

Сама напросилась.

К счастью, мне не нужно отвечать, к нам присоединяется Хок со второй рыбиной в руках. Он широко улыбается нам троим:

— Кто проголодался?

Глава 9

Зандер

Не знаю, то ли я так сильно проголодался, то ли дело в том, что рыба была свежайшей, но наш ужин оказался одним из самых вкусных блюд, что я ел за долгое время. Даже чистить и потрошить её под руководством Хока было не так уж противно, во всяком случае, тошнило меня гораздо меньше, чем при виде опоссума. Если я и усвоил сегодня какой-то урок, так это то, что я совершенно не приспособлен к жизни в дикой природе. Чарли, судя по тем звукам, которые она издавала при виде разделки обоих животных, тоже.

Покончив с едой, мы расселись на бревнах и расслабились у огня. Бентли убрал свои камеры на ночь, и хотя нанодроны всё еще записывали нас из каких-то тайных мест, без направленных в лицо объективов стало легче. Моя бдительность притупилась, пока мы отдыхали после изматывающего дня. Мне следовало ожидать новой атаки от Хока после его утренних расспросов, но я всё равно вздрогнул, когда он снова заговорил.

— Итак, Зандер, за свою жизнь ты дал сотни интервью, но обычно они посвящены продвижению фильмов. И на тебе всегда надета своего рода… маска. Ты согласен?

Моя маска, как он её называл, была в полном порядке, когда я ответил:

— Я стараюсь быть максимально искренним, но да, когда я представляю фильм, я сохраняю профессионализм. Я не болтаю с друзьями, я рассказываю о своей работе, и именно это для меня на первом плане.

— Я веду себя так же, когда у меня берут интервью о моих лагерях, — согласился Хок, наблюдая, как Бентли подбрасывает хворост в огонь. — Но сейчас ты среди друзей, и я хочу узнать настоящего Зандера Руна. Что сделало тебя таким? Мы все слышали историю в духе «из грязи в князи», как ты пошел на кастинг на спор и проснулся знаменитым. Но что было до этого? Каким было твоё детство? Ладил ли ты с семьей? С друзьями? Насколько слава изменила твою жизнь? Расскажи нам всё.

В этих вопросах я буквально слышал голос Гейба и не сомневался, что это его рук дело. Я завозился на бревне, обдумывая ответ и чувствуя на себе взгляд Чарли. Её легкая усмешка говорила о том, что она видит этот спектакль насквозь.

— Моё детство было… — я подбирал слово и остановился на: — сложным. Я тяжело пережил смерть родителей, а потом вся моя жизнь перевернулась из-за переезда на другой конец страны.

Я уже хотел поскорее сменить тему, чтобы Хок не начал копать в сторону самых трудных лет, но меня неожиданно прервала Чарли.

— Погоди, твои родители… — она осеклась, словно не зная, как спросить. — Просто… я думала, я видела фото со всех четырех премьер «Наследников», где ты был… с родителями?

— С приемными родителями, — пояснил я. Я понимал её замешательство: они так давно в моей жизни, что я называю их просто «родители». Я не афиширую свое трагическое прошлое — не скрываю, но и не разыгрываю карту сироты. Я всегда отказываюсь от интервью, где акцент хотят сделать на моем пребывании в приемных семьях и процессе усыновления. — Мои биологические родители погибли, когда мне было семь.

На её лице отразился такой вихрь эмоций, что я не успел их считать — шок, сочувствие, печаль, прежде чем она отвернулась к огню. Желваки на её челюсти напряглись.

— Поэтому ты переехал в Калифорнию? — спросил Хок.

— Да. — Я перевел взгляд с Чарли на него. — Сначала было трудно привыкнуть, но мои родители — приемные — всегда были моей главной опорой. Они взвалили на себя огромную задачу — заботу об одиноком, скорбящем мальчишке.

Я мысленно вернулся в те темные дни, и всё, что я чувствовал тогда, хлынуло наружу: боль, изоляция, опустошение. Неудивительно, что сейчас это ощущалось так остро — воспоминания бурлили во мне весь день, с того момента, как мы вышли к первому ручью, а потом к этой реке, сияющей в лунном свете. Я знал, что Чарли видела это в моем лице. Она заметила, а я не успел спрятаться. Но она не стала давить, за что я был ей благодарен. Есть вещи, которые мир знать не должен. Вещи личные и сокровенные.

Например, то, что последний день, когда я видел своих родителей живыми, был днем похода. И последняя фотография, где мы все вместе — та самая, которую я всегда ношу с собой. Та самая, которую пресса использует годами как «милый кадр из детства», хотя на самом деле это день, когда моя жизнь разлетелась на куски.

Я знал, что этот поход будет тяжелым именно из-за этих ассоциаций. Саммер тоже это знала и потому так переживала. Она и Мэддокс — единственные, кто знает всю правду о том траурном дне. Другие, вроде Гейба, знают только факт смерти. Не желая делиться подробностями с миллионами будущих зрителей, я быстро перевел разговор в другое русло.

— Мне потребовалось время, чтобы привыкнуть к Калифорнии. Лос-Анджелес так не похож на тот маленький городок, где я вырос. Всё казалось таким огромным и… суетливым. — Я вспомнил этот болезненный переход от лесов и гор к пробкам и небоскребам. — К тому же я был щуплым ребенком, новичком в школе, и мне часто доставалось. Я был задротом, любил читать и играть в видеоигры. — Я пожал плечами. — Банально, но из-за этого я стал мишенью.

— Тебя травили? — тихо спросил Бентли, опередив Хока.

— Постоянно.

В глазах Бентли промелькнуло сострадание, а Хок задумчиво заметил:

— Ты не кажешься сильно расстроенным из-за этого.

Я отхлебнул эвкалиптовый чай, который Чарли заварила из местных листьев. Горький, но с освежающим