Мама, я женюсь! Или уговорим невесту позже - Рина Сивая

Леди Стоунхарт окинула нас взглядом, полным почти неприличного удовлетворения.

— А теперь у нас наконец полная идиллия. Как хорошо, что все мантикошки останутся в семье!

Оливка застыла, а через секунду очень медленно повернула голову к матери.

— Простите?

— Что именно тебя смущает, дорогая?

— То, что вы сказали это так, будто наличие у меня вашего кота автоматически означает, что я тоже должна остаться.

— Конечно, — без тени сомнения ответила мама. — Теперь с тобой связаны сразу два члена нашей семьи.

Она выразительно посмотрела сначала на Мора, потом на меня.

Я, признаться, испытал совершенно недостойное приличного сына удовольствие.

Еще один рычаг воздействия на мою строптивую некромантку? Это же почти подарок судьбы!

Оливка, судя по лицу, моего восторга не разделяла.

— Я ничего вам не должна, — отрезала она.

— Не должна, — легко согласилась мама. — Но ты нравишься моему сыну, а этого более чем достаточно для начала.

— У нас фиктивная помолвка.

— Фиктивную очень легко превратить в настоящую, — с той же убийственной любезностью отозвалась мама.

— Но я его не люблю!

Вот на этом месте я все-таки дернулся – не снаружи, нет. Снаружи я даже, кажется, не изменился в лице.

Зато внутри кто-то очень неприятно и очень точно повернул нож.

Надо же. Знал ведь. Сам придумал этот фарс. Сам тянул Оливку сюда. Сам с удовольствием пользовался каждым удобным поводом называть своей, понимая, что это не так. Но услышать вслух все равно оказалось... больно.

Мама, впрочем, оставалась мамой. Ее подобные мелочи не смутили совершенно.

— Тебе так только кажется, — сказала она. — Любовь, как и аппетит, приходит во время брака. Уж я-то знаю.

Я кашлянул. Отец едва заметно приподнял бровь. Изабель восторженно распахнула глаза, словно присутствовала при лучшем представлении недели.

А Оливка наконец выдохнула так, будто терпение в ней закончилось окончательно.

— Вы все тут невозможные! — сообщила она с чувством.

После чего резко развернулась, прижала к себе Мора еще крепче и вылетела из гостиной прежде, чем кто-то успел ее остановить.

Я дернулся следом почти сразу.

— Оливка!

— Стой, — негромко сказал отец.

Всего одно слово – и его, как обычно, оказалось достаточно.

Я повернулся к лорду Стоунхарту.

— Папа...

— Девочке нужно побыть одной, — спокойно произнес он. — Мор присмотрит за ней и не даст наделать глупостей.

— Я тоже присмотрю! — радостно объявила Изабель и, не дожидаясь разрешения, умчалась следом так быстро, что только коса мелькнула в дверях.

Мама проводила дочь взглядом и хмыкнула.

— Пока саквояж Оливии стоит в холле, дальше порога она все равно не уйдет.

Это было до обидного разумно.

Я постоял еще секунду, потом все же опустился обратно на диван. Без особой радости.

— Ты могла бы и помягче, — сказал матери.

Она перевела на меня взгляд. Острый, внимательный, совершенно не раскаивающийся.

— Могла бы, — согласилась мама. — Но не захотела.

— Почему?

— Потому что я не хочу, чтобы ты запудрил девчонке голову, Арчибальд.

Вот тут уже я нахмурился по-настоящему.

— Я не...

— Не перебивай. Слепая влюбленность – это не то, на чем стоит основывать отношения. И уж лучше сразу знать правду обо всем, чем потом очароваться красивой глупостью и обнаружить, что под ней пустота.

Я открыл было рот, чтобы возразить, и неожиданно для самого себя понял, что спорить особенно не с чем.

Мама была права.

Как минимум в том, что с Оливкой бесполезно и даже подло играть в красивую сказку. Она бы ее либо разнесла по кирпичику, либо, что еще хуже, поверила бы – а потом возненавидела меня за это с полной заслуженностью.

— Ладно, — буркнул я, откидываясь на спинку дивана. — Допустим.

Мама усмехнулась.

Отец молчал, как человек, который давно уже все понял и теперь просто ждал, когда мы сами дорастем до очевидного.

Я покрутил в пальцах чайную ложечку, потом все-таки спросил:

— Как вы вообще поняли, что помолвка фиктивная?

— Я – ни при чем, — невозмутимо отозвалась мама, кивнув в сторону отца. — Это все Грегори.

Я повернулся к нему.

Отец сложил руки на груди.

— Когда мой старый друг Доргсан сообщил, что ты отправился домой знакомить семью с невестой-некроманткой, я ему не поверил.

— Очень лестно.

— Я польщен, что спустя столько лет ты все еще находишь новые способы меня удивлять, — сухо сказал отец. — Поэтому я узнал, что произошло в столице накануне.

Я скривился – уже догадываясь, к чему все идет.

— Про скандал с леди Элейн и ее мужем, — продолжил отец с тем же непоколебимым спокойствием. — Про исчезнувшего любовника. И про то, что в номере этажом ниже жила некромантка.

Мама прикрыла глаза. Не от ужаса – от удовольствия.

— Додумать остальное было несложно, — закончил отец.

Я потер лицо ладонью.

— Могли бы и сказать заранее, что все знали.

Мама на это только рассмеялась.

— И лишить себя такого зрелища? Арчи, я тебя умоляю. За кого ты нас принимаешь?

Я мрачно посмотрел на нее. А потом нехотя признал, что да.

Моя мать никогда в жизни не отказалась бы от хорошего спектакля. Особенно если в главных ролях были я, моя слишком гордая некромантка и свежая семейная драма.

Повисла недолгая пауза – та самая, которую в нашем доме всегда следовало бояться.

Мама откинулась на спинку кресла, сложила руки на груди, посмотрела на меня слишком понимающе и очень мягким голосом спросила:

— И сколько раз ты уже успел пожалеть о том, что помолвка фиктивная?

Я даже не стал делать вид, что не понимаю вопроса.

— Миллион.

— Прекрасное начало.

— Матушка...

— Что? Я не осуждаю. Я наслаждаюсь. Мужская глупость и самонадеянность всегда меня восхищали.

Отец хмыкнул в кулак.

Предатель!

Мама же продолжила уже серьезнее:

— Ты ведь понимаешь, что если сейчас предложишь Оливии настоящую помолвку, она не согласится?

Я мрачно уставился в окно.

Понимал. Еще как понимал.

После всего – трактира, лжи, дороги, спальника, драки, Мора и сегодняшнего чаепития – Оливка скорее шарахнет в меня некромантским проклятием, чем с благодарностью упадет в объятия.

— Понимаю, — признал я.

И да, меня это расстраивало.

Сильно.

Настолько, что даже смеяться над собой не хотелось.

— И что мне делать? — спросил я, подняв взгляд на мать.