Марена и Кощей - AlanaDargo

сундучок пару тёплых сменных нарядов — тех, что выпросила у ключницы. А после поспешила к Василисе, посчитав, что разговоры иной раз лучше лекарств, если горе человека заживо съедает.

— А ты всё шляешься тут, — сказала Василиса и закашляла. — Лечить она меня собралась… — снова сбилась на кашель, а потом охрипшим голосом добавила: — Не думаю, что травы мне помогут.

— Смотря какие и для чего, — отозвалась Марена. — Какие-то нужны, чтобы я лучше видела. Не печальтесь, Василиса Гордеева, поставлю вас на ноги.

— А не поставишь — я и не узнаю.

— Верно, — Марена нашла в себе наглость улыбнуться. — И поругать меня тогда уж не сможете.

Василиса вдруг тихо усмехнулась в ответ.

— Так батюшка мой тебе, наверное, голову отрубит. Стало быть, свидимся.

— Наверное, свидимся, — Марена пожала плечами. — А вы и лечиться не хотите. А я вот жить хочу.

Царевна сипло вздохнула; грудь её вздымалась все чаще и чаще от этой беседы, как у уставшей птички, так тяжело ей было разговаривать.

— Как это ты уговорила Ярослава взять тебя с собой? — буквально задыхаясь на каждом слове, спросила она. — Он же такой правильный?

— Перед моей улыбкой никто не устоит.

— Наглая какая… — Василиса закрыла глаза и помолчала. — Что ж тебя до сих пор за космы не оттаскали?

— Так вы же и оттаскали.

— Ах… — Василиса едва слышно рассмеялась.

— Вот поправитесь — тогда мои космы снова ваши.

Их взгляды встретились в немом удивлении. Какое-то время царевна и знахарка разглядывали друг друга, как мох на болоте: наступишь на него — провалишься или обретёшь твёрдую почву под ногами?

— Пойду я, — Марена заторопилась, точно крапивой обожжённая.

А Василиса опять взялась за вышивку, устроилась у окна. Снаружи, во дворе, суетились холопы, а сама царевна вновь погружалась в полужизнь, в полусон, и пальцы её бесцельно перебирали нити.

Государь остался при дочери, хоть его и уговаривали развеяться охотой.

Вместо Гордея во главе процессии ехал Ярослав — в серебряном терлике, с двумя кинжалами за поясом, в руке хлыст с гвоздем на конце. Дружина несла секиры и шестоперы. Все в чёрном, под стать рати Кощея. За ними семенили Жаровы и чужие холопы, тащили то, что не уместилось на телегах. Собаки неслись рядом под визг и лай, будто не зайцев-белок стрелять едут, а по меньшей мере целое королевство брать.

В сундуках лежало лишь самое нужное.

Марена оглядела процессию и фыркнула.

«Ох уж эти мужчины! Вырядились, как петухи, красуются!»

И ведь знают, какое впечатление производят — приосанились, глаза горят, на губах играют едва сдерживаемые улыбки.

Бабы вслед смотрят, аж шеи ломают; девки из-за заборов стреляют глазками. Срам, да и только. Но пока маменька с папенькой не видят — почему бы и не улыбнуться красивым хлопцам?

Марена тряслась в крытой повозке, и сердце её колотилось как у зайца. Ещё во дворе её за косу ухватил Малюта Скуров.

— Я твои басни складывал, складывал, да не сложились они у меня, Весена дочь Ратибора. Радуйся защите Кощея, да не сильно на неё полагайся. Как только он наиграется, я буду рядом… — шептал он ей в самое ухо, словно любовное признание, плюясь горечью табака. — Растоплю для тебя печь пожарче и сварю живьём. Чую гниль в твоей крови. И пока она в жилу не вошла, лучше похоронить тебя с осиновым колом промеж сисек.

Из-под повозки вдруг выскочил Баюн и зашипел, выгнув спину коромыслом. Малюта отшатнулся, плюясь и костеря проклятую животину:

— Вот и бес! Под стать своей хозяйке!

— Я тебе сейчас глаза выцарапаю! — шипел кот, но слышала его одна Марена. — Будешь мою девочку обижать!

Тут и Ярослав заметил неладное:

— Ты что это руки распускаешь, Скуров?

— Да красивая больно девка, глаза сами липнут, уж прости… Твоя, что ли? Давеча её Кощей своей называл.

Марена опустила взгляд; щёки у неё сделались холодными, как у покойницы. Ярослав зыркнул, закусил губу.

— Попутал ты что-то, Малюта. Поди вон.

— Да я-то ничего не попутал. Смотрите, головы свои к её ногам кучкой не сложите, — уходя, пробормотал тот себе под нос, но так, что расслышала одна Марена.

Слышала и несла эти слова с собой, и никак не могла выкинуть их из головы. Повозка, как на грех, ехала ровнёхонько между Ярославом и Кощеем. Один — солнечный, с ямочками на щеках и голубыми звёздами в глазах. Другой — тёмный, как самая грязная яма, и такой холодный, что сердце замирает, стоит лишь встретиться с ним взглядом.

Глинистая дорога, разбитая колёсами телег, то становилась рыжей и бурой, будто запёкшаяся кровь, а то чернела от грязи. И ни Кощей, ни Ярослав ни единой фразой не обмолвились, хоть и ехали бок о бок — словно одного для другого вовсе не существовало.

В поле уже стоял охотничий терем: видно, государь там и жил, пока шла охота.

Но всех терем вместить не мог, да и не каждый муж захочет ночевать в деревянной клетке, когда над головой небо. Пока холопы раскидывали шатры, охотники пустили собак прочесать лес, чтобы узнать какими путями вести господ за добычей.

Баюн наблюдал за суетой из-под повозки.

— Фу! Сколько немытых блохастых существ!

— А ты зачем поехал?

— Так ты же сама сказала: самому еду добывать, — недовольно заметил он.

Марена вздохнула, накинула на плечи тёплый плащик. Сокольничий посапывал в повозке — разумеется, не без её помощи: довольно было нужной травки, подсыпанной в баклагу, и вот уже никто не мешает.

— Куда ты? — удивился Баюн. — Княжич велел его подождать.

— Я сюда не лежать приехала, — отрезала Марена. — Пойду ближе к болотам. Там, может, ясная трава растёт или туманный гриб. Войду, как одегон, в мир духов — там и найду ответы.

— Сгинуть не боишься?

— Если ничего не сделаю, и так сгину: либо под топором Гордея, либо в лапах Кощея.

— Меня хоть возьми…

— Куда я тебя? — начала было Марена.

Но кот исчез, и плечам её враз стало тяжелее, а пушистый хвост мазнул по щеке.

— Тяжёлый какой!

— Ничего не тяжёлый…

— Жирный!

— Не жирный.

Марена вздохнула. Толку спорить? Да и вдвоём если не проще, то хотя бы не скучно.

Не успела