Дикость - Кристи Уэбстер

Клинок вонзается ему в грудь — я целился в лёгкое. Слишком быстро. Слишком милосердно для него. Второй удар — ниже, в мягкое, податливое брюхо. Из его рта вырывается булькающий вопль, слеза страха смешивается со слюной. Я вновь и вновь погружаю нож в его тело, в бок, в живот. Он воет, хрипит, бьётся в конвульсиях, молит о пощаде, как последняя баба.

Когда он насиловал мою дочь, когда заставлял её кричать от боли и ужаса, когда крал её будущее, он не проявлял милосердия. Он просто брал. Брал, не думая.

Так что теперь беру я. Беру всё.

Его кровь заливает мои руки, тёплая и липкая. Я бью снова и снова, целясь в грудь, мечтая вырвать это чёрное, небьющееся сердце и сжать в кулаке. С кровати доносится прерывистый, детский плач. На мгновение я задумываюсь — убить ли и её? Но потом вижу в её глазах не страх передо мной, а ужас перед тем, что было. Она не просила этого. Они украли и у неё всё.

Он перестаёт дёргаться. Его рвёт алой кровью, тело бьётся в последних судорогах. Его лицо, искажённое мукой и беспомощностью, вызывает во мне лишь новую волну ярости. Я вгоняю нож ему в лицо.

Раз.

Ещё.

И ещё.

Клинок с глухим хрустом застревает между костями. Я дёргаю рукой с такой силой, что слышу отчётливый щелчок шейных позвонков. Нож высвобождается, и я откидываюсь на пятки, тяжело дыша. Тишина, наступившая после, обволакивает меня, как густой, прохладный туман, несущий невиданный покой. Тот, кто причинил боль моей девочке, мёртв. Уничтожен. Я чувствую, как по моим губам расползается улыбка. Широкая, неприкрытая, безумная улыбка одержимого.

Девочка всхлипывает. Я поднимаюсь во весь рост. Она отползает в угол, закутавшись в грязное одеяло. Я сжимаю рукоять ножа. Быстрее было бы перерезать ей горло, прекратить эти страдания раз и навсегда. Её губы дрожат, когда она смотрит на меня.

«Спасибо,» — её шёпот, едва слышный, падает в тишину комнаты, и что-то во мне смягчается, успокаивается.

«Сможешь выжить одна?» — мой голос хриплый от напряжения.

Она кивает, сжимая одеяло ещё крепче.

«Я забираю свою собаку,» — бросаю я резко.

Она снова кивает, и всё её тело мелко дрожит.

«Если только подойдёшь к моему дому, попытаешься что-то украсть или причинить вред… я выпотрошу тебя, как рыбу».

Её глаза расширяются, наполняются свежими слезами.

«Но если нужна будет помощь… — я делаю паузу, звуча неожиданно даже для себя. — Мы поможем».

Она качает головой, отчаянно, из стороны в сторону. «Мне… мне ничего не нужно».

Я хрипло ворчу, не веря ей.

«Они заслужили это, — тихо говорю я, больше себе, чем ей. — Они причинили боль моей девочке».

Слёзы снова бегут по её грязным щекам. «Я рада, что ты их убил».

Я опускаю руку в рюкзак, нащупываю банку с консервированными персиками и ставлю её на пол возле неё. Медленно, почти неловко, касаюсь её спутанных волос, а потом встаю и ухожу. Не успеваю я переступить порог, как слышу за спиной характерный щелчок открывающейся банки и жадные, торопливые глотки.

Эта девочка не проживёт и недели.

* * *

Я уже почти у цели, когда из темноты вылетает Бадди. Я совсем забыл о колючей изгороди и калитке. А он ждал. Верный пёс. При моём приближении он бешено завиляет хвостом.

«Хороший мальчик, — бормочу я, почёсывая его за ухом. — Мама будет так рада». Открываю калитку, поднимаюсь на крыльцо. «Девон! Это я!»

Из-за двери доносятся быстрые шаги, щёлкает засов. Дверь распахивается.

На ней нет ничего, кроме моей старой толстовки, свисающей с плеч. Длинные, голые ноги, бледные в сумраке, заставляют сердце ёкнуть — чёрт, как же я по ним соскучился.

«О…» — её губы приоткрываются от shock, когда она видит меня — всего в запёкшейся крови, в грязи, в отпечатках только что совершённой смерти.

Я стою перед ней, весь в крови чужих мужчин. Ради неё. Всегда ради неё.

Бадди проскальзывает мимо меня в проём, и она взвизгивает от неожиданности. Но в следующий миг, узнав его, падает на колени прямо на пороге, обнимает его дрожащими руками и заливается тихими, счастливыми слезами. Кажется, собаку она рада видеть даже больше, чем меня. Он покрывает её лицо влажными, нетерпеливыми поцелуями, а она душит его в объятиях, шепча бессвязные слова. И в этот миг я словно проваливаюсь сквозь время.

* * *

«Кто тут у нас хороший пёсик?» — воркует Девон, держа в вытянутой руке лакомство.

Бадди скулит, но сидит неподвижно, весь — ожидание и дисциплина. Он знает правила.

«Ты — хороший пёсик,» — объявляет она торжественно и отдаёт угощение. Он проглатывает его одним махом и с виляющим хвостом несётся в угол двора доживать крошки. Она поднимается, упирая руки в бока, и я не могу сдержать улыбки.

«Что, с работы сбежал, чтобы поплавать?» — спрашивает она, и на её лице расцветает такая лучезарная улыбка, что за стеклами очков, наверное, горят её голубые глаза. Я никогда не мог ей ни в чём отказать.

«Приехал пораньше, чтобы сходить с тобой и мамой в кино, но…» Она опускает голову, и тень пробегает по её лицу. «Она не хочет».

Я стискиваю зубы, просто кивая. «Может, позовёшь кого-то из друзей?»

«Сет спрашивал, можно ли зайти, но ты же говорил — никаких парней, да?» — она закусывает нижнюю губу, смотря на меня снизу вверх.

Мой взгляд скользит по её фигуре в маленьком чёрном бикини. Слишком взрослой фигуре. Треугольники ткани едва прикрывают округлости груди, а соски выдают себя под влажным материалом. Трусики крошечные, едва прикрывающие широкие, уже не детские бёдра и узкую талию. Мечта любого подростка. Чёрт, она уже стоила мне одной дружбы — я подслушал, как один из приятелей по гольфу в клубе говорил другому, что хотел бы стать её «папиком».

Парни — плохая идея.

Единственный мужчина, которому можно её доверить, — это я. Только я могу защитить её от них, от всего мира.

«Никаких парней,» — мой голос звучит хриплее, чем я планировал.

Она смеётся, лёгкий, серебристый звук. «Говорят, Сет целуется, как тюлень. Ты только что спас меня, пап».

«Я всегда буду тебя спасать, малышка,» — клянусь я, и слова эти звучат абсолютно серьёзно.

Она отвечает мне такой милой, беззаботной улыбкой, что сердце сжимается, потом разворачивается и ныряет в бассейн. Я был прав — ткань почти не скрывает линию ягодиц. Во