Дикость - Кристи Уэбстер

Он поглощает меня целиком.

Я кончаю ещё раз.

И проваливаюсь в темноту.

Глава 15

Рид

В кармане я сжимаю подарок для Девон. Я ношу его с собой с того самого дня, как нашёл. Сейчас настало время. Я хочу, чтобы он стал её.

Прошло почти три месяца с тех пор, как я покончил с теми людьми. Возможно, в глубине души должна бы теплиться вина за ту оставленную в хижине девочку, но моё сердце, иссушенное и пустое, не знает иных чувств, кроме тех, что связаны с Девон. Только она наполняет его, только о ней я думаю.

Вдыхая прохладный, уже не столь леденящий воздух, я отмечаю перемену. Скоро весна растопит последний снег, и моя девочка вернётся в свою стихию — к реке, к ягодам, к солнцу. Я с нетерпением жду, когда смогу видеть её в лёгкой одежде, а ещё лучше — без неё. Дома мы уже сейчас часто ходим нагими: печь жарит неимоверно и нам достаточно её тепла. Но, вспоминая камины в той злополучной хижине, я строю в голове новые планы. Надо расширить наше жилище, отодвинуть забор, а потом сложить настоящий камин с широкой топкой и дымоходом — чтобы ей всегда было тепло и светло.

Подбирая с земли двух подстреленных кроликов, я направляюсь обратно к дому. Девон оценит размер этой добычи. В последнее время она помешалась на сборе шкурок, и её возмущённый визг, если я хоть немного повреждаю мех при разделке, — одно из самых милых и дорогих мне звуков на свете. Боже, как же я её люблю.

«Милая, я дома!» — напеваю я, переступая порог.

Она сидит на краю нашей кровати, скрестив ноги. Разумеется, обнажённая. Длинные светлые волосы, чистые и шелковистые, ниспадают ей на грудь. На губах играет лёгкая улыбка, пока она старательно сшивает лоскутки меха старым маминым набором для шитья. Одеяло, над которым она трудится, с каждым днём становится всё больше, пополняясь каждой новой шкуркой, что я приношу.

Она поднимает на меня глаза, и комната будто наполняется светом от её улыбки. «Быстро справился».

«Меня не было несколько часов, — отвечаю я с усмешкой, запирая дверь на засов. — Это ты просто ушла с головой в своё дело».

Она лениво зевает, откладывая одеяло и иголку на пол. Я стягиваю с себя куртку, не отводя от неё взгляда, пока она потягивается, выгибая спину. Пряди волос скользят по слегка округлившейся груди. Мой взгляд невольно задерживается на едва заметной выпуклости её живота. На этот раз вместо паники или смятения во мне рождается тихая, горячая молитва о ребёнке. Я не заслуживаю такого дара, но желаю его всей душой.

«Ты выглядишь уставшей», — замечаю я, сбрасывая остатки одежды. Дел предстоит ещё много, но сейчас я хочу лишь одного — прижаться к своей женщине и ощутить её тепло.

Она смотрит на меня своими ясными, небесно-голубыми глазами. Когда я ложусь рядом, она берёт мою руку и прижимает её ладонью к своему животу. На её губах играет безмятежная, почти святая улыбка.

«Кажется, я беременна,» — выдыхает она и тут же прикусывает нижнюю губу, в глазах мелькает тень прежнего страха. Она помнит, как я отреагировал в прошлый раз. Я и сам это помню. И ненавижу себя за это.

«Правда?» — слова срываются с моих губ вместе с широкой, неподдельной улыбкой. Я наклоняюсь и целую её, стараясь вложить в поцелуй всю свою радость, весь трепет, всю надежду. После потери Пич я не желал ничего сильнее. Этот ребёнок — наш. Никто и никогда не посмеет причинить ему вред. Эту клятву я чувствую каждой клеткой своего существа.

Отстраняясь, я вдруг вспоминаю о подарке. Я хранил его все эти месяцы. Сначала по одной причине, теперь — по совершенно иной. Если, конечно, она примет его.

«Встань», — говорю я, и голос звучит чуть хриплее, чем я планировал.

Она приподнимает бровь, но безропотно подчиняется. Моя девочка всегда слушается меня, потому что доверяет безгранично. Я опускаю руку в карман джинсов и нащупываю холодный металл. Оставшись на коленях перед ней, я беру её руку и смотрю снизу вверх, в её сияющие глаза.

«Девон Эбигейл Джеймисон. Я знаю, что не смогу дать тебе обычную жизнь. Но я прошу тебя — проживи эту, нашу, жизнь со мной. До конца. Только мы и те жизни, что мы создадим. Будь моей женой, малышка. Пожалуйста».

Её глаза расширяются, наполняясь слезами, которые тут же скатываются по щекам. Она молча кивает, и я целую её живот, чувствуя под губами твёрдую, живую выпуклость. Затем беру её тонкие пальцы и показываю ей кольцо. Обручальное кольцо её матери.

«Она хотела бы, чтобы однажды оно стало твоим, — говорю я тихо. — Я знаю это. У меня больше ничего нет, чтобы предложить. Кроме себя. Если ты примешь…»

Её рука дрожит в моей. «Конечно, я принимаю, глупыш, — её голос прерывается. — Я люблю тебя. Мы созданы друг для друга».

Я притягиваю её к себе, на колени, и наши губы встречаются в поцелуе, который говорит больше любых слов. Мы целуемся, пока за окном садится солнце. Целуемся, пока ночь сменяется рассветом. Мы просто целуемся, и в этом — вся наша вселенная.

* * *

«Пицца пепперони с грибами, — стонет она, уткнувшись лицом мне в плечо. — Она была бы куда вкуснее этого кролика».

Да, она точно беременна. Прошло два месяца с того вечера, когда я сделал предложение, и мы почти уверились. Но сейчас сомнений нет вовсе. Её грудь стала полнее, чувственнее, а этот маленький, круглый живот сводит меня с ума. В нём растёт наш ребёнок. Её мутит по утрам, она много спит, но всё это кажется частью естественного хода вещей. Если не считать жгучих, порой абсурдных желаний в еде. Ненавижу отказывать ей, но и транжирить наши скудные запасы на черный день нельзя.

«Как насчёт зелёной фасоли?» — предлагаю я, подходя к продовольственной нише.

Она хлопает в ладоши. «Правда? Мы можем?»

Я киваю, доставая заветную банку. Её восторг от простой стручковой фасоли трогает до глубины души и в то же время заставляет сжаться сердце от вины. Я не могу давать ей всё, что она хочет. Но тайком подкармливаю её фруктами или овощами хотя бы раз в день — знаю, что мяса недостаточно для растущего в ней малыша.

Пока она, щебеча от удовольствия,