Согреши со мной - Джей Ти Джессинжер

сбились представления о времени – мы стоим в дверях гостевой спальни. Здесь есть большая двуспальная кровать, современный комод и шкаф в тон, а больше почти ничего и нет. Все вокруг раскачивается самым приятным, успокаивающим образом, как будто мы на корабле.

Кэт усаживает меня на край кровати. Снимает с меня туфли. Поднимает мои ноги, укладывая меня на спину. Прохладной рукой убирает волосы с моего лба и улыбается.

— Я никогда не видела тебя пьяной, — задумчиво произносит она.

— Я не просто пьяная, — невнятно бормочу я, мечтательно улыбаясь. — Я в стельку.

— Я оставила бутылку воды на тумбочке рядом с кроватью, хорошо, дорогая?

Я послушно киваю. Кэт наклоняется, целует меня в лоб и идет к двери. Выключает свет. Когда она уже собирается закрыть за собой дверь, я говорю: — Кэт?

Дверь снова открывается.

— Да, дорогая?

Вспомнив красивое лицо Броуди, я улыбаюсь в темноту.

— Я тигр.

Она тихо смеется.

— Я знаю, дорогая. Ложись спать.

Кэт закрывает дверь, и я послушно выполняю ее просьбу.

— Как она так напилась?

— Она много выпила.

— Да, но кто ей столько наливал?

Сдавленный смешок, переходящий в глубокий баритон, звучит словно раскаты грома.

— Если ты думаешь, что кто-то может заставить Грейс делать то, чего она не хочет, то ты плохо ее знаешь.

— Что это значит?

— Ребята…

— Это значит, Броуди, что тебе будет проще убедить небо пролить денежный дождь, чем ее не пить, если она хочет напиться, или пить, если она не хочет напиваться.

— Ребята…

— Я хочу сказать, что ты должен был за ней присматривать…

— Я?! — Еще один глубокий, довольный смешок. — Я должен был за ней присматривать?

— Почему тебе это кажется смешным?

— Ребята!

Я узнаю голос Кэт. Он пронзительный и злой.

— Что? — в унисон отвечают два мужских голоса.

Броуди. И Маркус. Да, их я тоже узнаю. Что все эти голоса делают в моей голове? Я пытаюсь уснуть, ребята!

— Грейс уже взрослая. Она слишком много выпила. Такое случалось со всеми нами. Она в безопасности и спит. Утром с ней все будет в порядке. Может, оставим ее в покое?

— Нет, мы не можем оставить ее в покое, Кэт, потому что она могла пострадать! Что, если бы она ушла куда-то одна и упала со скалы?

Маркус вздыхает.

— На территории твоего дома нет скал, чувак…

— Или сломала лодыжку, провалившись в нору суслика, и ей пришлось бы лежать там всю ночь в мучениях со сломанной ногой, пока кто-нибудь не нашел ее утром?

— У тебя неплохое чувство драматизма, Броуди, ты в курсе?

— Это совсем не смешно!

— Господи, — бормочет Кэт, — пожалуйста, забери меня. Просто забери меня сейчас.

— Что за шум?

Раздается еще один голос. Мужской, сильный, сдержанный. Я сразу узнаю его: Барни.

— Ничего, — говорит Кэт. — Грейс спит, вот и все…

— Спит? Еще нет и девяти. Почему она спит?

— Потому что она пьяна! — восклицает Броуди. — Потому что этот придурок весь вечер ее спаивал!

— А теперь подожди, черт возьми, минутку… — слышится возмущение Маркуса.

— Ты напоил Грейс? — низким и опасным голосом рычит Барни. — Намеренно?

— Так, все! — восклицает Кэт. — Я не собираюсь разнимать драку, вы меня поняли? Маркус, иди за этими придурковатыми тройняшками и возвращайся домой! Барни, не лезь, тебя это не касается! А ты, Броуди, успокойся, с Грейс все в порядке – я за этим проследила!

Эта тирада заставляет мужчин замолчать. Я слышу недовольное ворчание, а затем тяжелые шаги, удаляющиеся по коридору. Наконец я слышу тяжелый вздох Кэт.

— Эти чертовы мужики как дети.

И больше я ничего не слышу, потому что снова погружаюсь в темноту.

Боль. Кровь. Мигающие огни. Запах горящих вещей: резины, пластика, масла.

Воло́с.

Сдавленный стон. Он исходит от меня. Боль повсюду, она внутри и снаружи, она поглощает меня. Я не могу пошевелиться. Не могу говорить. Едва могу открыть глаза. А когда у меня это получается, все вокруг перевернуто с ног на голову. Я пристегнута к автомобильному сиденью. Моя левая рука прижата к чему-то металлическому. К чему-то горячему.

И оно становится все горячее.

Я поворачиваю голову и вижу звезды, слышу хруст в шее. Когда звезды исчезают из поля зрения, я не понимаю, на что смотрю. Небо состоит из черного асфальта и желтых линий, осколков пластика, оторванных кусков металла…

И частей тел.

Оторванный палец. Нога, все еще обутая в красную туфлю на высоком каблуке. Окровавленная рука, протянутая в пустоту, ни к чему не прикрепленная, одиноко лежит на асфальте.

Я слышу крики. Хриплые, отчаянные крики. Вдалеке воют сирены. Затем чья-то рука обхватывает мое запястье. Кто-то тянет меня за руку.

Больно. Боже, как же больно. Сирены звучат все ближе. Хватка на моем запястье становится все крепче. Мое тело дергается вперед, когда рука с силой тянет меня за собой. Я стону. Боль невыносимая.

— Ты должна выбираться! Я должен тебя вытащить! Немедленно отстегни ремень!

Мужчина отчаянно кричит на меня. Нет, это мальчик. Темноволосый мальчик, его голова торчит в разбитом окне, глаза огромные и испуганные, лицо залито кровью, хлещущей из страшной раны на лбу.

Я попала в аварию. Мы ехали… за рулем были мои родители…

Меня накрывает волна ужаса, и в то же время рядом с моей головой раздается громкий хлопок, похожий на взрыв.

Рука. Нога. Мои родители.

Мои родители!

Вокруг меня взрывается огненный шар.

Я открываю рот и кричу.

Броуди

Такого звука я никогда раньше не слышал. Это пронзительный, первобытный вопль, полный чистой муки, от которого по моей коже пробегает смертельный холод.

Сердце бешено колотится, я сажусь в кровати и на мгновение теряю ориентацию. В окна моей спальни льется яркий солнечный свет. В кустах гибискуса за окном щебечут птицы. Раннее воскресное утро, вокруг тихо и спокойно.

Кроме этого крика. Он повторяется, еще громче и страшнее, чем в первый раз.

Я вскакиваю с кровати и чуть не падаю, запутавшись ногами в одеяле. Спотыкаясь, я бегу по деревянному полу к двери и ударяюсь коленом о комод. Я ругаюсь