Коллекционер - Стаси и Элен Твенти

сладкое. Оно было почти осязаемым, и Алекс вдыхал его с наслаждением. И тут дверь скрипнула. В проеме стояла Марина, закутанная в темный плащ. Она сбросила капюшон, ее взгляд с насмешкой скользнул по деревенским девушкам, а затем уставился на Алекса.

— Ну, ты и устраиваешь сюрпризы, — выдохнула она, сбрасывая плащ.

Под ним была только тонкая сорочка, очерчивающая соблазнительные изгибы бедер и высокую грудь. Соски, темные и твердые, проступали сквозь ткань.

— Мой муж дома. Это безумие.

— Самое сладкое безумие, — парировал Алекс, целуя ее руку.

Вот они. Три его трофея. Три архетипа. Сила, Невинность, Порок. И он — их повелитель.

— Давайте договоримся, — сказал он, запирая дверь. — Здесь и сейчас — нет имен, нет мужей, нет прошлого. Есть только мы. И наслаждение.

Он начал дирижировать. Первой была Ольга. Он прижал ее к горячей стене, его тело вдавилось в ее упругое, сильное. Его поцелуй был не просьбой, а завоеванием — жесткий, властный, с привкусом гнева и желания. Он утолял ее агрессию своей собственной. Его руки скользнули под ее платье, сжимая ее упругие ягодицы, чувствуя, как мышцы напрягаются и податливо расслабляются под его пальцами. Она застонала, низко и глубоко, забыв обо всем, и вцепилась ему в волосы, отвечая с той же яростью.

— Помнишь, как было в первый раз? — прошептал он ей в губы, его рука опустилась между ее ног, надавливая сквозь ткань исподнего. — Сегодня будет громче.

Не отпуская Ольгу полностью, он другой рукой привлек к себе Киру. Его прикосновения к ней были совершенно иными — нежные, заботливые. Он ладонью провел по ее горящей щеке, затем опустил пальцы к ее шее, чувствуя бешеный стук пульса. Его губы коснулись ее век, заставляя их сомкнуться.

— Не бойся, — прошептал он. — Я с тобой. Все, что ты чувствуешь — правильно.

И пока он успокаивал один страх и разжигал другую страсть, Марина, не дожидаясь приглашения, подошла к Алексу. Ее опытные, хищные руки обвились вокруг его торса, она прижалась к его спине всей длиной тела. Он почувствовал сквозь тонкую сорочку жар ее кожи. Затем она опустилась перед ним на колени, и ее пальцы ловко расстегнули его пояс. Ее дыхание, горячее и влажное, коснулось его живота, а затем ее пухлые губы принялись за свою работу, в то время как руки скользили по его бедрам.

Это был не секс. Это был театр, и Алекс оказался в его эпицентре. Он менял позиции, как фигуры на шахматной доске. Одной рукой он продолжал ласкать затылок Ольги, другой — вел Киру за подбородок, подводя ее к Ольге.

— Поцелуй ее, — приказал он Ольге, и его голос не терпел возражений. — Покажи ей, чего она хочет.

Шок, вспыхнувший в глазах обеих, сменился странным, запретным возбуждением. Ольга, все еще пылая от его поцелуя, с вызовом наклонилась и грубо прижалась губами к губам Киры. Сначала нерешительно, потом с нарастающей жадностью, Кира ответила, ее тонкие пальцы вцепились в плечи Ольги.

Алекс тем временем развернулся к Марине. Он вошел в нее сзади, одним мощным, уверенным движением, заставив ее вскрикнуть. Его руки обхватили ее талию, он притянул ее к себе, заставляя ее смотреть на двух целующихся девушек.

— Смотри, — прошептал он ей в ухо, двигаясь внутри нее с размеренным, неумолимым ритмом. Его правая рука потянулась вперед, к Ольге, и его пальцы сжали ее обнаженную, упругую грудь, лаская и пощипывая напряженный сосок. Он видел, как спина Марины выгибается, чувствуя, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются от этого зрелища.

Баня наполнилась симфонией похоти. Гул тяжелого дыхания смешался с влажными шлепками кожи о кожу, сдавленными стонами, которые вырывались из глоток, и откровенными отрывистыми просьбами. Пар от каменки смешивался с острым, животным запахом секса и разгоряченных тел. Воздух стал густым, как сироп, им было тяжело дышать, и каждый вздох был наполнен этим дурманящим коктейлем.

Это был не секс. Это был театр. Алекс оказался в центре бури из тел. Он менял позиции, как фигуры на доске. Это был триумф плоти, пир чувственности, который он сам и устроил.

Но его разум был холоден, как лед. Он наблюдал за собой со стороны, видя свое тело, ловкое и сильное, доводящее до исступления трех женщин. «Смотри, Кайена, — думал он злорадно, вколачиваясь в податливое, истомленное тело Марины. Он видел, как Ольга, забывшись, впилась зубами в плечо Киры, та стонала, запрокинув голову. — Смотри, на что я способен. Смотри, какая у меня власть. Смотри, как они меня хотят. Ты — просто одна из них. Просто тело. Плоть».

Он довел их всех до оргазма, одну за другой, с безжалостной эффективностью машины. Сначала Ольгу, которая, крича, вцепилась ему в руку, оставляя красные полосы. Потом Киру, чье хрупкое тело взорвалось тихими, надрывными судорогами, когда он ласкал ее, не отпуская Марину. И наконец, саму Марину, которая, глядя, как он ласкает других, рухнула вперед с долгим, хриплым стоном, обливаясь волнами наслаждения.

Они, изможденные, повалились на разбросанную одежду и деревянные полки, тяжело дыша, их тела блестели от поста и влаги. Затем он позволил финальной волне накрыть и его. Его стон, низкий и протяжный, вырвался из самой глубины груди — это был не крик удовольствия, а крик ярости, торжества и пустоты.

Он лежал на спине, глядя в закопченный потолок бани, его тело было липким и мокрым от пота и выделений трех женщин. Ольга прильнула к его плечу, проводя пальцами по его груди, помечая. Кира лежала у его ног, прижимаясь щекой к его бедру, словно ища защиты. А Марина, уже торопливо натягивая сорочку и подбирая плащ, бросала на него взгляд, полный животного, первобытного удовлетворения.

Он сделал это. Он собрал свой трофей. Эпичный, изощренный, мощный.

Глава 36

Игра в открытую

Обратная дорога в замок была туманной и тихой. Алекс пробирался к своей стене-лазейке, и его тело двигалось на автомате. Триумф, который он так тщательно срежиссировал в деревенской бане, не принес ничего. Он ожидал почувствовать себя победителем, хозяином положения, тем самым охотником, который сорвал главный куш. Вместо этого внутри разрасталась пустота.

Простота оказалась пресной. Победа — фальшивой.

Он вернулся в свою комнату в башне незамеченным. Грязная одежда, пропитавшаяся запахом сена, дешевого сидра и трех разных женских ароматов, резко контрастировала со стерильным порядком и тишиной замка. Он лег на кровать прямо в этой одежде и уставился в потолок. Образы прошлой ночи — разгоряченные тела, сдавленные стоны, покорность — проносились в голове, но не вызывали ничего,