Подари мне второй шанс - Майарана Мистеру

Обвинение читали два часа. Железо. Артефакты. Имена, половину которых зал слышал впервые. И бумаги, найденные при обыске у Арджентов, подготовленные к делу, которому так и не дали ход. Подложные листы против наместника Вейла с поддельными подписями.

При этих словах зал загудел, а я закрыла глаза. Всё. Вот теперь всё лежало на столе. Отца в этом зале не судили. Его в этом зале спасли, и никто, кроме меня и человека за отдельным столом, не знал, чего это стоило.

На второй день меня вызвали свидетелем.

Я знала, что вызовут, меня предупредили за неделю, и всю неделю я училась дышать. Когда писарь выкликнул моё имя, зал повернулся одним движением, сто голов разом, и в этой тишине я прошла через проход, мимо барьера, мимо Корнелии в первом ряду, к свидетельскому месту.

Дэмиан смотрел на меня непонимающе.

Мне задавали вопросы, я отвечала. Ночные обозы, с осени, дважды в месяц, с четверга на пятницу. Дальний амбар. Вывоз к пристани перед вскрытием реки. Гость без имени. Две книги в бюро, верхняя для гостей, нижняя для своих.

— Свидетельнице знаком этот лист? — Чиновник поднял бумагу, и я узнала свой почерк.

— Знаком. Это копия разворота из нижней книги. Я сняла её сама и передала Надзору.

Вот тут Дэмиан понял. Я не смотрела на него, я смотрела на чиновника, но я услышала, как муж выдохнул. А из первого ряда в меня упёрся другой взгляд, тяжёлый, неподвижный, и висок у меня заныл, как от сквозняка. Корнелия. Здравствуйте, миледи. Да, это была я. Всё это время это была я.

Я отвечала ещё четверть часа и вернулась на место с прямой спиной. Ног я не чувствовала.

К вечеру второго дня дошло до защиты.

Стряпчий Дэмиана был немолодой, опытный и умел говорить просто. Он не спорил с бумагами. Он говорил о другом. Молодой человек, запутавшийся в чужих делах. Воля старших, привычка подчиняться, страх. И семья. У подсудимого младенец-сын, ещё младенец, единственное продолжение рода. Казнить отца при живом сыне, говорил стряпчий, значит казнить и сына тоже, безвинного.

А потом попросили слова у самого Дэмиана, и мой муж встал.

— Высокий суд. — Голос у него был сорванный. В зале стало совсем тихо. — Я виноват. Я знал про железо и молчал, я подписывал, что велели. Я не прошу оправдания. Я прошу… — он сглотнул и вытащил из себя остаток фразы, — не ради себя. У меня сын. Ему три месяца. Я держал его всего несколько раз. Дайте мне срок вместо казни. Любой. Я хочу, чтобы у моего сына был отец. Хотя бы за стеной. Хотя бы живой.

Зал молчал так, что было слышно, как за окнами возят бочку. Баронесса Клов плакала в голос. Средний судья, седой, с лицом усталого деда, снял очки и тёр переносицу, и я видела, как он кивает, медленно, самому себе, и как второй судья наклоняется к нему и что-то шепчет.

Сдвинул. Я почувствовала это кожей, всем залом сразу, будто перемену ветра. Сейчас продавит жалостью до конца. Сейчас ему дадут срок, крепость, двадцать лет, и через двадцать лет человек, давший добро на убийство сына, которым сейчас прикрывается, выйдет седым, а мой сын будет носить его фамилию и возить ему передачи.

Я встала.

Я не помню, как решила. Помню, что стояла, и зал опять поворачивался ко мне, сто голов, скрип скамей, и председатель постучал костяшками по столу.

— Свидетельница желает дополнить?

— Желаю. — Голос у меня не дрогнул. — Высокий суд. Прежде чем вы взвесите просьбу подсудимого, вы должны знать.

Я посмотрела на Дэмиана. В последний раз в жизни я посмотрела на него как жена.

— У лорда Эшфорда нет сына. Ребёнок, о котором он просит, не от него.

Зал не ахнул. Зал сначала замолчал, весь, до последнего человека, на два полных удара сердца, а потом гул поднялся разом, со всех скамей. Кто-то вскочил. Баронесса охнула и села мимо скамьи, золовка ловила её обеими руками. Председатель стучал по столу, и стук утонул в суматохе.

Дэмиан стоял за барьером, держась за него обеими руками, и смотрел на меня, и рот у него открывался и закрывался без звука. Корнелия в первом ряду поднялась во весь рост, белая, с чёрными глазами, рука у горла, и по пальцам её, вниз, сыпались бусины: нитка жемчуга лопнула, и он прыгал по полу, что было почти не слышно.

А я смотрела через весь этот бедлам на отдельный стол.

Комендант де Варг сидел неподвижно, подняв голову от бумаг, и смотрел на меня сквозь толпу. Я видела, как в золотых глазах искрят мысли. Он считал. Конец лета. Исход весны…

Ночь гона.

Глава 17

Первым опомнился председатель.

Молоток стучал долго, пока зал не стих, и стихал зал неохотно, будто перегретый котёл на углях.

Председатель отложил его, посмотрел на меня поверх бумаг, и лицо у него было уже не дедовское. Служебное было лицо.

— Свидетельница сделала заявление, которое меняет положение дел. Суд требует объяснений. Полных. Вы под присягой, леди Эшфорд.

— Я помню, высокий суд.

Зал подобрался. Сто человек перестали дышать разом, чтобы не пропустить ни слова, и в этой тишине я стала говорить. Спокойно. По порядку.

— В прошлом году, за неделю до моей свадьбы, в дом Эшфордов приехал комендант де Варг. У него подошёл гон. Мне объяснили, что по старому обычаю, по праву первого пламени, невеста дома может принять дракона, и что это большая честь для рода. Со мной говорила леди Корнелия. Долго, ласково, с «дитя моё» через слово. Мне объяснили, что отказ оскорбит дракона и погубит оба наших рода, а согласие останется тайной между своими. Потом пришёл мой жених и сказал, что будет любить меня ещё сильнее. Слово в слово так и сказал, высокий суд. Ещё сильнее.

Пока я говорила, средний судья листал какой-то свод, нашёл нужное место и показал соседу. Тот кивнул. Право первого пламени стояло в имперских законах, никем не отменённое. По залу это прошло отдельной волной.

— Вы согласились? — спросил председатель.

— Я согласилась. Я была наивной и жила в чужом доме за неделю до свадьбы, и мне объяснили, что от этой ночи зависит будущее семьи. Я согласилась сама, это правда. Неправда, что у меня был выбор.

По залу прошёл звук, низкий, бабий, сочувственный. Председатель постучал, не