Подари мне второй шанс - Майарана Мистеру

И вышел.

Оправдания у меня были. Целая очередь оправданий, и все правдивые, и ни одного годного. Что шла я не за его кровью, а за своим сыном. Что день не выбирала, меня к нему подвели. Скажи я это вслух, дальше пришлось бы объяснять, откуда я знала про сына, которого ещё не было, и на этом месте любое оправдание превращалось в бред сумасшедшей.

А другая жизнь, где он грел мои пальцы своими, осталась при мне. Её к делу не подошьёшь.

Выезжали затемно.

Слуги стояли в холле и вдоль крыльца. Никто не сказал мне ни слова. Кухарка сунула вознице узел с едой и отвернулась. У кареты я оглянулась на дом. Он был тёмный, только наверху, у Корнелии, горело одно окно. Пока я смотрела, штора там качнулась и застыла.

Я села в карету и больше не оглядывалась.

Ехали долго, за город. Тео спал у меня на руках и ничего не почувствовал, ни переноса, ни дороги. Комендант сидел напротив и молчал. За всю дорогу он не сказал ни слова и ни разу не посмотрел на меня.

Он смотрел на Тео.

Я видела это в проблесках дорожных фонарей и не могла понять, что у него во взгляде. Злости там не было. Что было, я не разобрала.

Один раз Тео проснулся, завозился и уставился на него через полутьму. Он умел так смотреть, молча и серьёзно, взрослым каким-то взглядом. Они глядели друг на друга долго, с минуту, а потом комендант отвернулся к окну и до самого дома смотрел туда.

Дом стоял на холме, старый, каменный, в плюще. Во дворе горели фонари, у крыльца ждали слуги, человек шесть. Вперёд вышла пожилая женщина, круглая, в накрахмаленном чепце.

— С приездом, господин. — Она поклонилась, повернулась ко мне и увидела свёрток. — Батюшки. Это кто ж у нас такой приехал. Миледи, давайте помогу, у вас же руки отваливаются.

— Спасибо. Я сама.

— Сама так сама. — Она не обиделась. — Тогда идёмте, покажу, где у нас что. Осторожно, тут ступенька щербатая, всё руки не дойдут.

Звали её Марта. Она вела нас через дом, ворчала на ступеньку, на сквозняк, на кухарку, которая от волнения пересолила суп, и под это ворчание у меня в первый раз за три дня разжались плечи.

Вдоль парадной лестницы висели портреты. Мужчины в старых мундирах, женщины в тёмных платьях, и у всех одинаковые глаза, золотые, тяжёлые. Я несла Тео мимо, и мне казалось, они провожают нас взглядами. Глупость, конечно. Устала.

Комнаты нам отвели в южном крыле, окнами в сад. Всё было новое, чистое, ещё сырое после мытья, и за открытой дверью стояла готовая детская. Колыбель, пеленальный стол, кресло у окна.

— Под вечер гонец прискакал, велено было к ночи всё устроить, — сказала Марта, поправляя полог. — Уж простите, миледи, если сыростью пахнет. Только домыли, бегом всё делали.

Под вечер. Приговор огласили на закате. Значит, гонца он послал раньше. Из суда, сразу после моих слов.

Марта показала, где вода, где звонок, сказала, что завтрак в восемь, что господин ест до света и уезжает, а если ночью захочется есть, кухня топится допоздна, и кухарку зовут Гриза.

— И вот что, миледи. Стучите ко мне в любой час. Я сплю чутко, а дом вам пока чужой.

Она ушла, и я осталась одна в чужих комнатах, с чужим запахом мыла, и заснула, не заметив как.

Проснулась я от света. Солнце стояло высоко.

Я села в кровати и не сразу поняла, что не так. Потом поняла. Тео будил меня на рассвете, каждое утро, всю свою жизнь. Сейчас было позднее утро, и в доме стояла тишина.

Колыбель была пуста.

Вниз я не сбежала, а слетела, в халате, босая, не разбирая лестниц. Кухню нашла по запаху. На пороге встала.

Марта сидела у печи в широком кресле, а у неё на руках спал Тео, наевшийся, со сползшим чепчиком. На столе стояла пустая бутылочка с рожком.

— Тише, миледи, тише. — Она глянула на меня и всё поняла. — Простите старуху. Он в пять заголосил, а вы спали, ну я и взяла. Козье у меня с вечера налажено было. Поел и спит. А вы сядьте. Хлеб горячий, Гриза только вынула.

Я села, потому что стоять не получалось. Марта переложила Тео мне на руки, отрезала хлеба, налила молока и не сказала больше ничего. За это я была ей отдельно благодарна. Ещё одно доброе слово, и я разревелась бы прямо в хлеб.

Стряпчий приехал к одиннадцати. Нас позвали в кабинет.

Хозяин дома стоял у стола. На Тео он посмотрел один раз, коротко. На меня не посмотрел совсем. Стряпчий разложил бумаги и стал читать.

Признание крови.

— Я, Дориан де Варг, свидетельствую, что дитя мужского пола, рождённое в конце весны, есть кровь от крови моей, и принимаю его в род со всеми правами имени, защиты и наследования.

— Имя младенца? — спросил стряпчий.

— Теодор, — назвала я полное имя.

Дориан перевел на меня пронзительный взгляд.

— В честь кого записать? В родовой книге положена графа.

— Ни в чью, — ответил сухо, потеряв к происходящему всякий интерес. — Просто имя.

Он подписал бумагу одним росчерком и вышел, не дожидаясь, пока стряпчий соберёт бумаги. Стряпчий посыпал листы песком, спрятал их и поздравил меня с наследником рода де Варг. Я поблагодарила.

После обеда я писала отцу.

Два листа испортила, на третьем написала коротко.

Живы, здоровы, в безопасности. Остальное не для бумаги, расскажу сама. Не приезжайте, пока не позову. Верьте мне.

Перечитала. Семь строк за три дня, в которых поместились суд, приговор и дом дракона. Отец с ума сойдёт над этими семью строками. А что писать вместо них, я не знала.

Сургуч мне дала Марта. Я запечатала письмо сама и посидела над ним. Два года мои письма запечатывал Гривс.

Вечером я стояла у окна детской и видела, как хозяин дома вернулся. Он спешился, отдал повод, у крыльца задержался и поднял голову. Окна детской горели. Он посмотрел на них, недолго, и вошёл в дом. Внизу стукнула дверь.

Вещи мы разбирали на другой день, с горничной.

Её звали Лотта, было ей лет шестнадцать, и молчать она не умела. Пока мы развешивали платья, я узнала, что дом зовут Вороньей горкой, что господин живёт наездами, что конюх Пит