Подари мне второй шанс - Майарана Мистеру

— А детской у нас никогда не было, — тараторила она, подавая мне платья по одному. — Ни детской, ни колыбельки, ничего. Это всё за один день привезли, возчик лошадь загнал. Марта как колыбель увидала, так и заплакала. Только это я вам не говорила, миледи, она рассердится. Она у нас за господина знаете как… Все за него. Жалко же. Его же обманывают всю жизнь, кому не лень. Вот и госпожа Ивлин тогда…

Она запнулась на полуслове и прижала платье к груди.

— Ой. Про это мне нельзя. Простите, миледи. Не говорите Марте, что я болтала.

Я не стала переспрашивать. Ни про госпожу Ивлин, ни про то, что «тогда». Расспрашивать прислугу о хозяине в первый же день — самый короткий путь к тому, чтобы прислуга расспрашивала обо мне.

Я повесила последнее платье, поблагодарила Лотту и отпустила её.

На третий день я вышла с Тео в сад.

Сад был большой и запущенный. Дорожки чистили, траву косили, но розы у южной стены одичали и лезли через шпалеру, как хотели, а фонтан посреди сада стоял сухой, с листьями в чаше. Видно было, что за садом ходят рабочие руки, но не ходит хозяйка. Дом без женщины, сад без воды.

Я шла по дорожке с Тео на руках и считала. У ворот двое. У конюшни один, колет дрова, только дрова у него не кончаются второй час. За садовой стеной, на холме, ещё один, с лошадью, будто бы отдыхает. Я выросла в доме наместника и караулы отличать умела.

Нас охраняли.

Хозяина дома я в эти дни почти не видела.

Он уезжал до рассвета и возвращался в сумерках. За стол мы не садились вместе ни разу, еду мне носили наверх, и я не спрашивала, заведено так или это касается только меня. Один раз мы столкнулись в галерее, я с Тео на руках, он с бумагами. Он остановился, пропуская.

— Здоров? — спросил он, глядя на Тео.

— Здоров. Зубы идут.

Он кивнул и пошёл дальше. Весь наш разговор за неделю. Я сказала себе, что меня это устраивает. Даже немножко поверила.

А в конце недели Марта принесла с рынка новость.

Она выложила её мне между делом, перебирая зелень. Было видно, что она долго решала, говорить или нет.

— Старую леди Эшфорд в городе видели. Съехала из имения, снимает дом у храмовой площади. С ней компаньонка и человек её, давний, из дворни. Сайласом кличут. — Марта оторвала жёлтый лист, бросила в ведро. — По лавкам ходит, свечи покупала. В храме была. Молилась долго.

Я стояла у окна кухни, смотрела на холм за садовой стеной, где отдыхал человек с лошадью, и думала, что стена вокруг этого дома выстроена не зря.

Свечи и молитвы, миледи. Кто бы мог подумать. По ком молитесь, по сыну или по мне?

— Спасибо, Марта.

— Не за что. — Она домыла зелень и вытерла руки. — Я к тому, миледи, что за ворота вам пока лучше ни ногой. И вот ещё. Господин велел передать: ежели вам или мальчику что нужно, говорить ему самому. — Марта покосилась на меня. — Вы уж сходите, миледи. Он с виду только грозный. Не укусит.

Глава 19

К нему я собиралась три дня.

Смешно. Я ходила в дом Надзора через весь город, в плаще, с животом и не боялась, а теперь, когда надо было спуститься на один этаж и постучать в дверь кабинета, трусила, как зайчиха. Но тогда от этого зависела моя жизнь, а сейчас я несла список детских надобностей и не знала, с каким лицом его отдавать.

Марта поглядывала на меня, но не торопила. Только раз, забирая у меня Тео на вечернее купание, сказала, ни к кому не обращаясь, что список сам не сходит и что у господина нынче тихий день, без разъездов.

— Я поняла, Марта.

— А я ничего и не говорю. — Она унесла Тео, и из купальни донеслось его довольное гуканье.

Тео тем временем обживался со всей своей младенческой жадностью к миру.

Он выучил дом на слух. На шаги Марты он поворачивал голову и пускал слюни от радости, на голос Лотты гулил, на звон посуды из кухни требовал есть, независимо от того, когда ел. У него прорезался первый зуб, нижний, и я нашла его пальцем утром, а Марта тут же углядела и объявила всему дому, и Гриза испекла по этому случаю пирог, будто зуб был её личной заслугой.

Ночами он спал теперь подолгу, и я вместе с ним. Я отсыпалась за два года, будто не могла привыкнуть, что можно спать, не держа одно ухо востро.

Утром пришло письмо от отца.

Лотта подала мне его с подноса, и по одному наклону букв на конверте я поняла, от кого оно. Вскрывала не дыша. Ответ на мои семь строк ехал долго, я успела насочинять себе всякого.

«Получил. Живы, и слава небу, остальное переживём. Про суд знаю всё, газеты у нас теперь читают вслух на площади. Не пиши мне, что ты знаешь, что делаешь. Это я уже слышал. Напиши, когда можно приехать, и учти, что терпеть я буду недолго, я старый, мне положено. Фелма ревёт и шлёт мальчику вот это. Она вышивала, я не вмешивался. Твой отец».

В конверте лежал лоскут полотна, а на нём, крестиком, старательно и криво, был вышит охранный знак. Красными нитками, деревенский, из тех, что висят над колыбелями от дурного глаза.

«Терпеть я буду недолго, я старый, мне положено».

Я перечитала эту строку раз десять. В ней был весь отец. Он не спрашивал, чей ребёнок. Не спрашивал, как я дошла до свидетельского места и что теперь будет. Он спрашивал, когда можно приехать обнять внука. Остальное, по его разумению, было делом поправимым, раз мы живы.

Я сидела с этим лоскутом долго. Потом отнесла его в детскую и приколола изнутри к пологу колыбели, где никто чужой не увидит. Пусть висит. В этом доме хватало караулов, но от дурного глаза у них выучки не было.

А про господина я в те же дни узнала одну вещь, случайно, через Лотту.

Она гладила пелёнки и болтала, по обыкновению, обо всём подряд. О том, что Гриза печёт к