Псионик в цепях - Юлия Ветрова

Конечно, было время, когда она ни в чём не сомневалась, когда мысль и действие были едины, когда единственным вопросом было: «Что от меня требует Унн?»

Было время, когда она считала обращение «дракха» комплиментом. Теперь это слово режет, как нож.

Она слышит голоса словно издалека. Шарель обращается к Дракхе, Пророчица — к Дакейре.

Они стоят на штормовом побережье: волны с рёвом бьются о скалы, ветер рвёт одежду, а небо затянуто свинцовыми тучами. Пророчица командует отрядом, в составе которого Дакейра и её люди пришли на эту встречу.

Вокруг — лишь бескрайний океан и грозовые облака, будто сама природа подчёркивает масштаб происходящего.

Как будто ей нужно, чтобы они сказали, насколько важно это решение. Как будто ей нужна помощь, чтобы понять, что поставлено на карту.

Именно Тень Луны, не Дакейра, отправилась в Ядро много лет назад. Но именно Дакейра принимает решения.

Когда-то это было легко... Она вспоминает, как впервые услышала обращение «Тень Луны» — и сердце забилось от гордости. Теперь всё иначе.

Она ожидает, что Шарель придёт в ярость. Она знает, каким яростным может быть Шарель, знает парня, которым он был до Унн, которому незнакомо ничего, кроме гнева, обжигающе горячего и праведного.

В воздухе пахнет солью и озоном. Она чувствует, как под ладонью пульсирует холодный камень скалы — единственное, что удерживает её от падения.

На мгновение в его взгляде вспыхивает знакомый яростный огонь, но затем его сменяет что-то холодное и резкое.

— Я всегда хотел, чтобы ты выбрала для него нож, — спокойно говорит Шарель. — Я знал, что рано или поздно он сорвётся с поводка. Я знал, что ты его отпустишь. Я хотел ошибиться. Пророчица, — говорит он, поворачиваясь к их лидеру, — это последняя информация, которую вы получите от Унн.

Пророчица стоит чуть в стороне, её силуэт чёрен на фоне грозового неба. Её глаза светятся странным светом. Она здесь не как свидетель — как судья.

— Теодорский псион из отряда Пантеры — он был одним из нас.

Его слова повисают в воздухе, как приговор, заглушаемый рёвом шторма. Теодорский псион... Для Шареля не существует имён.

Её пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. В висках стучит кровь, но она заставляет себя смотреть прямо, не отводить взгляд. Ветер бросает ей в лицо солёные брызги, но она не моргает — будто сама стихия проверяет её на прочность.

37

Дакейра словно в замедленной съёмке видит, как проносятся эти слова. Они врезаются в сознание, будто камни, брошенные в стоячую воду, — круги расходятся, нарушая хрупкое равновесие.

Она ожидала этого, и вот к чему это привело. Это естественно: подорвать её позиции, заставить их не доверять Дайлену.

В груди сжимается ледяной ком — не страх, а горькое осознание: она знала, что Шарель ударит именно сюда.

Она не двигается, ждёт реакции Пророчицы. Насилие или отрицание не помогут. Ветер рвёт её волосы, но она не замечает — всё внимание приковано к Тариньяк, к её лицу, к малейшему движению мышц.

Тариньяк лишь хмурится.

— Ты утверждаешь, что Дайлен был агентом Унн? — её голос звучит ровно, но в нём слышится напряжение, как натянутая струна.

Шарель смеётся — коротко и резко, словно пёс лает.

— Скорее, оружием Унн. Нестабильным. Будь осторожна, Пророчица. Это всё равно что кто-то играл с огненным шаром, а ты подобрал его возле бочки с топливом.

Его слова повисают в воздухе, смешиваясь с рёвом шторма. Каждая буква — гвоздь в крышку гроба её планов.

Он уходит, оставляя Дакейру стоять перед Пророчицей — её новым, единственным командиром, которая должна быть полной идиоткой, чтобы не сложить два и два.

Дакейра чувствует, как пальцы сами сжимаются в кулаки. Она знает: сейчас нельзя ни сорваться, ни показать слабость. Но внутри всё горит — от ярости, от беспомощности, от мысли, что Шарель добился своего.

Он посеял зерно сомнения, и оно уже прорастает.

Пророчица молчит. Молчание тянется, как вечность, а за спиной — океан, неумолимый и равнодушный, будто свидетель грядущей катастрофы.

— Итак, — говорит Тариньяк, — князь Айрад настаивал на том, что его сын был похищен дракхами.

Её голос звучит размеренно, словно она взвешивает каждое слово на невидимых весах. В глазах — холодный расчёт, но за ним угадывается нечто большее: любопытство, почти хищное.

С математикой у неё порядок.

— Думаю, мне нужно рассказать тебе одну историю... — Дакейра делает паузу, и в этом молчании она чувствует, как сжимается время, будто пружина перед ударом.

В этот момент всё становится кристально ясным. Шум океана стихает, ветер замирает — будто сама природа прислушивается.

Дакейра понимает, что Шарель намеренно подтолкнул её к краю пропасти, пытаясь разрушить её отношения с Пророчицей и Орденом и поставить под сомнение верность Дайлена. Он играет, как опытный шахматист, жертвуя пешками ради короля.

Но в глубине души она знает правду: Дайлен никогда не был просто инструментом Унн. Он всегда был больше, чем просто оружие. Он — человек, который вопреки всему сохранил в себе огонь, не позволив превратить себя в безвольную марионетку.

Теперь перед ней стоит выбор: сохранить, подправить свою ложь и предать надежды Дайлена — или рискнуть всем и открыть правду.

Ложь — это щит, который защищал её годами. Правда — меч, которым можно сразить врага, но и пораниться самому.

И впервые за долгое время она понимает, что некоторые вещи важнее, чем безупречная репутация и верность Унн. Например — доверие. Например — жизнь того, кто однажды поверил в неё, несмотря ни на что.

В её голове мелькают образы: Дайлен, смеющийся у костра; его взгляд, когда он говорит: «Я выбираю тебя»; его рука, сжимающая гладкую сферу орба, готовая защищать то, что ему дорого.

Она делает глубокий вдох. Солёный воздух обжигает лёгкие, но придаёт сил.

— Я расскажу вам правду, — произносит она, и эти слова звучат как клятва, как начало новой игры — игры без правил, но с максимальными ставками.

38

Она не сразу взялась за эту работу. Всё началось с того, что одна из её сестёр сорвалась в какой-то глуши, и у Пантеры было два варианта: заставить её одуматься или прикончить, пока она не превратилась в отступницу.

Поэтому Дакейра заставляет её прислушаться к голосу разума. Это лучший выбор,