Проклятие прабабки. Род одиночек - Анна Чернышева

***

– Товарищи! – летел звонкий голос молодого красноармейца над головами людей, столпившихся на площади перед церковью. Хмурые лица безмолвно внимали юркому юноше, который взобрался на телегу с запряжённой лошадью, на которой приехал в Васильевку меньше двух часов назад. – Наше советское правительство, ввиду продолжения войны с проклятыми угнетателями, вводит в вашем селе нормы поставок продовольствия на фронт. Каждое хозяйство должно сдать мне излишки хлеба и крупы для нужд Красной Армии.

Мужики заволновались, по толпе прошёл шёпоток.

– Разведка доложила, – не дожидаясь шума, повысил голос красноармеец, – что в вашем селе имеются сокрытые излишки необмолоченного зерна. Имеются тайные схроны. Все излишки необходимо сдать!

Наступила тишина.

– Меня, Андрея Синицына, уполномочили собрать с вас излишки зерна, обмолотить и сдать в районный продотряд. Вопросы?

Толпа загудела, как улей. Мужики зашевелились, обсуждая услышанное. Вперёд вышел Матрёнин отец:

– Вопросов к вам нет. Излишки надо сдать и обмолотить!

Красноармеец Синицын выдохнул.

– Спасибо, товарищи! Именно на такую революционную сознательность я и рассчитывал. Жду вас сегодня до темноты здесь, с излишками зерна. Будем взвешивать, отмерять нормы и сдавать мне. Можно расходиться!

Люди, переговариваясь, начали расходиться. Красноармеец Синицын слез с телеги и пошёл к лошади, что-то доставая из кармана. Ему предстоял долгий вечер ожидания на стылом ноябрьском ветру. Варя развернулась со всеми и поплелась в избу.

Федора на собрание не ходила, потому что у Лидочки резались зубки и она то и дело хныкала. Холодная с мороза Варя перехватила у крестьянки дочку, радуясь, что хоть на полчаса удалось вырваться на улицу, а та ушла к Петровне.

Горячий, потный ребёнок яростно грыз кулачок и то и дело разражался плачем. Молодая мать не сразу вспомнила про свою заветную тетрадь, и сейчас с досадой поглядывала на шкаф, в глубине которого прятала заветные записи. Вдруг там есть какой-то рецепт, помогающий прорезыванию зубов? Потеряв счёт времени, растрёпанная и нервная Варя уже не знала, чем отвлечь капризничающего ребёнка. Ещё и Федора до сих пор не вернулась.

Внезапно раздался стук в окно, и Варя вздрогнула. Подошла к двери в сени, чтобы открыть, но внезапно та распахнулась сама. В проёме стоял тот самый Синицын – молодой, не больше двадцати лет, парнишка в солдатской форме и с красной звездой на конусообразной шапке из валяной шерсти.

– Принимай, хозяйка, на постой! – осипшим голосом бодро отрапортовал красноармеец. – У меня ордер на вселение в любую избу в вашей деревне.

– А куда вселяться-то? Зачем? – не поняла Варя.

– Я уполномоченный районным Советом красноармеец, прибыл сюда для выполнения плана по продразвёрстке! – по-военному чётко сообщил юноша. – Где я могу расположиться?

И тут, почувствовав материнское напряжение, Лидочка разразилась громогласным воем. Орала так, что у присутствующих заложило уши. Сразу стали видны воспалённые десны. Маленькое личико покраснело, а плач перешёл в ультразвук. Солдат попятился, неловко комкая листок с ордером, вытащенный из кармана.

– Понял, я поищу другое жильё, – пробормотал он и круто развернулся на своих начищенных сапогах. Варя, оглушённая дочерью, облегчённо выдохнула.

Спустя два часа вернулась Федора со сплетнями от соседки.

– Ох, Варюша, и смех и грех. Прислали мальчишку излишки хлеба отымать. Речь произнёс, как взрослый прям. Мужики с ним согласились, что надо излишки хлеба по твёрдым ценам сдать Советскому правительству, да и пошли перепрятывать старые запасы. А этот дурачок до вечера на телеге просидел, ждал мешки с зерном, – похохатывала Федора. – Замёрз, наверное.

Варя, укачивая Лидочку, была совсем без сил. Не хватало мочи даже улыбнуться. А Федора продолжала:

– А потом заявился к Петровне. Я, говорит, у вас, товарищ, жить буду. И бумажкой потрясает. Ох умора! Петровна у него товарищ! Но Петровна-то одна живёт, вдовствует, значит. Она ему подмигнула и говорит: а у меня, милок, кровать-то одна. Давно никто не грел. И эдак ему подмигивает.

Федора, заметив, что Варя её не слушает, замолчала. Подошла к Лидочке, заглянула, и этим вызвала новую порцию плача. У Вари бессильно опустились руки. Она упала на лавку и опустила голову прямо на плачущего ребёнка.

– Федора, что нам делать? Какие травки ей дать? Мочи нет уже её качать!

Крестьянка вздохнула, потом вышла в сени и вернулась с влажной тряпочкой, подёрнувшейся на вечернем холоде лёгким морозцем. Сунула в рот Лидочке, и та, опустив на неё дёсенки, внезапно замолчала и начала с интересом её пожёвывать.

– Травки ей… Совсем уже на своих травках помешалась. Холодное ей надо пожевать, ротик охладить. Эх, мать, – с досадой проговорила Федора. Но Варя её уже не слышала. Она спала, уронив голову на грудь и по-прежнему сидя на лавке.

***

Всю следующую неделю село бурлило. Поговаривали, что товарищ Синицын развёл бурную деятельность. Не дождавшись мужиков, которые должны были сдать излишки зерна, он начал обход по домам. Но в каждом хозяйстве ему предъявляли зерно, которое полагалось на прокорм семьи, и ни одним зёрнышком больше. Красноармеец переписывал запасы каждой семьи и удивлялся, что зерно до сих пор не обмолочено. Снова собрал сход, на который пришли уже одни мужики, без баб.

Матрёна рассказывала замученной Варе, что на очередном общем собрании он выяснил, что в деревне было всего две молотилки, и их зажиточные хозяева сдавали в аренду крестьянам за зерно. Из тех мужиков, кто больше всех возмущался, Синицын сформировал деревенский комитет бедноты, и они постановили обязать кулаков сдать молотилки в аренду по цене, утвержденной сельсоветом. Мужики согласились и разошлись.

На следующий день, когда мужики притащили своё зерно на молотилки, машины оказались неисправными. Синицын сгоряча арестовал двух владельцев молотилок, но что делать с зерном – не знал. Он был городским парнем и в деревню попал впервые.

Все эти новости приносила на хвосте сорока Петровна, да и Федоровна стала чаще бывать на сельских собраниях. Бабы переживали за своих мужиков, а власть в деревне внезапно оказалась в руках тех, кто громче всего орал и меньше всего делал.

Варя в эту осень была погружена в жизнь Лидочки. Малышка болела, у неё резались зубки, и молодая мать уже на стенку лезла от безысходности. Она заваривала ребёнку ромашковый отвар, замораживала ей тряпичную соску за окном, поила шиповником и делала компрессы из капустных листьев.

По наводке Петровны к ней стали захаживать местные бабы с просьбой одолжить то мазь из живицы, то порошок от лихорадки. Варя не давала в руки лекарств, а сама напрашивалась к пациенту и осматривала его. Так познакомилась почти со всей деревней, помогая кому-то с зубной болью,