Проклятие прабабки. Род одиночек - Анна Чернышева

колодцу никто не отменял, будь ты хоть трижды больна, слаба и уродлива. Обескровленное лицо Вари с синими губами стало ещё белее на холоде. Стояло морозное январское утро, когда солнце, поднявшись над горизонтом, так и не показалось людям. Тяжёлое свинцовое небо никак не могло разродиться снегом, и давило, давило на людей своей безрадостной тяжестью.

Руки в вязаных варежках отчаянно мёрзли, несмотря на то, что Варя только вышла из тёплой избы. Она поставила три ведра на деревянные санки и выкатила их из-за калитки. Сил таскать на себе воду не было, и санки очень пригодились. Зима была лютая, снежная, полозья легко скрипели по натоптанной тропинке.

Услышав сильный шум, Варя повернула голову вправо и увидела, как из дома Петровны три крепких мужика выволокли раздетого Синицына. На тщедушном теле болталась несвежая нательная рубаха, череп был обрит налысо. Его проволокли босиком по снегу к калитке, рыча:

– У, красная морда, всё тебе мало? Мало что зерна у нас отобрал, тиф завёз, так еще и дрова теперь отбирать надумал? Шлёпнем тебя и всех делов!

Из дома выбежала Петровна, голося на всю улицу:

– Куды вы, ироды, его потащили?! Убьёте парнишку, всех же под расстрел подведут! Ой, дураки, ой, матушки-батюшки, что делается-то!

Варя, почувствовав дурноту, оперлась на опору калитки, решив переждать, чем всё кончится. Тропинка до колодца была одна, и разминуться с мужиками у неё бы не вышло. По гримасе, исказившей лицо Синицына, она поняла, что тому на самом деле всё равно, чем кончится дело. Он ещё не оправился от тифа, и ему было даже хуже, чем ей. Сил реагировать не было, оставалось только молча наблюдать.

Мужики, дотащив Синицына до колодца, достали ведро воды и облили полуголого красноармейца ледяной водой. Их лица, перекошенные злобой, исказились издевательскими усмешками.

– А ну, охолонись-ка! – кричал один. – Ишь ты, власть! Да мы тебя, как вошь, одним ногтём перешибём!

– Ишь чаво удумал! В воду, в воду его, шоб ни одна душа не нашла…

Из ворот начали выглядывать люди, чтобы понять, из-за чего шумят. Кто-то, выглянув в окно, поспешно захлопывал его – ничего не видели, ничего не знаем. Кто-то со всех ног побежал по соседям, стуча во все окна. Деревня проснулась, переполошилась. Вокруг колодца в валенках на босу ногу бегала Петровна и пыталась отбить Синицына у мужиков. Один легонько саданул её ребром ладони по виску и та, охнув, опустилась на чистый снег и прислонилась к жёлтому боку деревянного колодца.

Варя, наконец, оторвалась от калитки и поспешила к Петровне. Она лечила от тифа и её, и синего уже к этому моменту Синицына, и больше не могла равнодушно наблюдать за происходящим. Кое-как пройдя те несколько метров, что отделяли её от Петровны, она опустилась возле неё на колени и потрогала нежное место под подбородком, где у людей обычно бьётся пульс. Он был слабенький, нитевидный. Петровна дышала, но в сознание не приходила.

Спиной почувствовав движение сзади, уловила, что обстановка на поле боя изменилась. Обернувшись, увидела, что бездыханный Синицын лежит на боку, на снегу, а мужики, которые толстыми валенками били ему по почкам, остановились и со страхом смотрят в одну сторону.

Раздались звуки копыт и свист хлыста. Во весь опор к колодцу мчались трое в военных шинелях, первый из них размахивал кнутом и норовил поддеть драчунов.

– А нууууу, разошлись, паааскуды царские! – проорал первый всадник. – Расстреляю, гниды белогвардейские!

Он махал хлыстом направо и налево, разгоняя мужиков, а его товарищи спрыгнули с лошадей и схватили зачинщиков расправы. Сам же главный, спешившись, опустился на колени перед Синицыным и начал щупать того, проверяя, жив ли.

Варя, опомнившись, подползла к нему, и холодными пальцами принялась щупать пульс. Взглянула в избитое синюшное лицо Синицына, ужаснулась кровоподтёкам. Из глаз неожиданно хлынули слёзы.

– Ну что он, жив? – резко обратился к ней главный. У него было белое румяное лицо с острыми скулами, пытливые зелёные глаза, внутри которых полыхала ярость.

Варя, зачарованная морским цветом глаз, ответила не сразу.

– Жив. Но он после тифа, ослаб очень. Опять лечить долго, – сокрушённо протянула она. Ей вдруг захотелось поправить платок, заправить за ухо выбившуюся прядь под его взглядом. Но вовремя вспомнила, что волос не было, и опустила глаза. Устыдилась.

– Кто здесь лекарь? Куда нести?

– Я его от тифа лечила… – несмело призналась Варя. – Нести вот в тот дом, к Петровне. Я приду к нему, осмотрю.

Главный заглянул ей в глаза, оценивая её искренность, и кивнул. Рявкнул двум своим сопровождающим:

– Этих связать и оставить здесь, а его я отнесу в дом. Показывай, куда нести, – скомандовал он Варе.

Та, пошатнувшись, поднялась с колен и пошла, еле переставляя ноги, к дому Петровны. Смотрела, как главный занёс в дом бездыханного красноармейца, но сама заходить не стала. Звякнув вёдрами, потащила санки к колодцу – вода сама себя не принесёт. А сил оставалось всё меньше и меньше, перед глазами летали чёрные мухи и накатывала обычная слабость, которая не отпускала её после болезни.

На Петровнино крыльцо вышел спаситель Синицына, увидел Варю и громко скомандовал своим подчинённым:

– Парни, воды бабоньке наберите, а то она что-то шатается. Как тебя звать, голубушка?

– Варя, – прошептала она и остановилась. Ноги не держали. Но падать в обморок ей было нельзя – стыдно. Пока Варя усиленно дышала, пытаясь сдержать дурноту, мужики быстро наполнили ей вёдра и занесли в сени.

– Спасибо, – кивнула она главному. – Я сейчас приду в избу, осмотрю его.

Кивнула на Петровну, которая продолжала кулем сидеть у колодца:

– Её тоже в этот дом, она тут хозяйка, – и на этом силы её покинули. Держась за перила, поднялась по крыльцу, зашла в дом. Вода так и осталась стоять в сенях, куда её занесли молодцы. Сил тащить вёдра в избу не осталось.

Ввалившись в тёплую комнату, Варя не стала раздеваться, а прошла к шкафу, вытащила свою тетрадку и пролистала её до страницы с анатомией. Долго смотрела, пытаясь уяснить, где именно почки, где печень. Видела, что били Синицына по животу и бокам, поэтому не хотела ошибиться с диагностикой. Потом собрала в самодельную холщовую сумку, которую сшила себе для лекарств, травки, порошки, чистые лоскуты ткани, пузырёк с самогонкой и мазь с живицей. Долго стояла перед шкафчиком, думала, что же ещё ей может понадобится. Потом очнулась, прошла в кухню и вдруг спросила у замершей Федоры:

– Федорушка, как я выгляжу? – и тут же удивилась нелепости вопроса. Зеркала, чтобы посмотреть на себя, у неё не было. Знала,