Проклятие прабабки. Род одиночек - Анна Чернышева

В избе у Петровны было тихо. Сама хозяйка без сознания лежала на лавке, куда её принесли мужики. А бедный Синицын лежал на печке. Возле него стоял высокий рыжий мужчина, который, обернувшись, оказался тем самым главным, который его и спас.

Цепкие зелёные глаза оглядели Варю, и он отвернулся к печке. Варя сняла пуховый платок, Федорин полушубок, и застеснялась своей болезненной худобы. Хотелось предстать перед этим мужчиной во всей красе, как когда-то: кровь с молоком, длинная тёмно-рыжая коса, спелые красные губы. Вместо этого в ней от прежней Вареньки остались только вишнёвые глаза да тонкая талия, которая после тифа стала ещё стройнее.

Звякнув сумкой с пузырьками, обошла высокого и присела на печку возле пациента. Худой болезненной рукой с коротко остриженными ногтями потрогала пульс на шее, потом взяла его за руку, закрыла глаза и замерла.

– Что вы делаете? – вырвал её из размышлений глубокий низкий голос. Открыв глаза, посмотрела на него и затрепетала.

– Пульс считаю, – привычная ложь вылетела как бы сама собой и повисла в воздухе. – Не мешайте мне.

Но сердце уже скакало в груди, и сосредоточиться было невозможно. На закрытых веках огнём горел его образ: высокий, широкоплечий мужчина, уверенно стоящий на ногах. Волосы у него рыжие, но не как у неё, а больше переходящие в светлый цвет. Бледная кожа, как у всех его рыжеволосых собратьев, не отливала северной синевой, а была похожа на топлёное молоко: тёплая, живая. Суровое лицо, которое раз увидишь – не забудешь никогда.

Варенька так и не смогла вернуться к своей диагностике и решила осмотреть Синицына обычными способами. Открыла глаза и начала тихонечко ощупывать его ключицы, рёбра, тазовые кости. Подняла рубаху – под ней на левом боку расплывался бордовый кровоподтек. Но рваных ран не было. И Слава Богу, – подумала про себя Варя. Шить раны она не умела, хотя очень хотелось попробовать.

Потом её тонкие пальчики ощупали бёдра, колени. На всём пути её рук их преследовал внимательный взгляд незнакомца. Он загораживал тусклый свет, льющийся из окна, но она не стала его отгонять. Всё равно это ничего не изменит, а обращаться к нему она отчего-то робела.

Когда Варя ощупывала правое колено, Синицын застонал и начал вертеть головой.

– Что? Здесь больно? – тут же встрепенулась Варенька.

Красноармеец застонал, но в сознание не вернулся. Тогда Варя закрыла глаза и приказала себе сосредоточиться. Накрыла рукой больное колено, заставила себя дышать ровно. И тут же ощутила пульсирующую боль в своём колене. А потом ощутила, как огнём горят обе почки и разливается мертвенный холод в районе желудка. Вздрогнула, открыла глаза.

– У него повреждены почки и разорвана селезёнка. Колено не сломано, но ушиб сильный. Его нельзя сейчас кормить, только поить, – спокойно озвучила свой вердикт. – Я наложу ему холодный компресс на туловище, синяки смажу целебным составом из трав. И надо ждать, когда он сходит в туалет. Если моча будет с кровью – это плохой знак.

Рыжеволосый молча кивнул. Тогда Варя поднялась и подошла к Петровне. Вытащила из сумки дурно пахнущую мазь, которую она использовала для вытягивания гноя из ран и нарывов, и поднесла к лицу хозяйки. Та передернулась от запаха и отвернулась, открыв глаза. Пару раз моргнула, потом увидела, что она в избе. Ойкая, держась за стену и Варину руку, поднялась.

– Ой, что же это, Боже святый, – вырвалось у неё, когда она увидела Синицына. – Живой, сынок?

– Живой, Петровна, – отозвалась Варя. – Ты сама как?

– Да что мне станется, – отмахнулась Петровна и повернулась к Варе, одновременно снимая с Синицына рубаху. – Ты, Варюша, вылечишь его?

Тут ожил главный и спросил Петровну:

– Он ваш сын?

– Да нет, что вы, – испугалась Петровна. – Это красноармеец Синицын, он у меня на постое. Прибыл сюда порядки наводить, советскую власть устанавливать.

Выпалила и испуганно воззрилась на рыжего. А он-то кто такой? Они переглянулись с Варей и повернулись к мужчине.

– Меня зовут Матвей Соколов, я новый председатель сельсовета. Из города прислали, – отрапортовал тот. – Буду у вас тут жить, жизнь налаживать.

Варя сглотнула, Петровна ахнула и опустилась на скамью.

– Вы, товарищ Матвей, располагайтесь. Вы где сами жить-то планируете? – первой опомнилась Петровна. – Хата есть уже?

– Нет ещё, весной буду строить свою, а пока поживу тут на квартире, – спокойно ответил Матвей Соколов.

– Может, тогда у меня и останетесь? – робко спросила Петровна. – Мне всё одно, харчи что на двоих, что на троих варить. А вы тут и за ним присмотрите…

– Я подумаю, спасибо вам, тётушка, – сказал Матвей и быстро взглянул на Варю.

– Вы здесь доктор? Врачебный пункт имеете? – строго спросил её.

– Нет, нет, – запинаясь, ответила Варя. – Я просто травки некоторые знаю, иногда помогаю, чем могу. Меня аптекарь учил. А врача у нас тут нет, сами обходимся.

Рыжий недовольно посмотрел на неё, но промолчал.

– Лечите пока, а там, может, и врача найдём. Но я за вами слежу! – строго сказал он и сел на скамью. – Делайте, что надо, и уходите.

Варю удивила такая смена настроения, и она поспешила достать чистую ткань, мази. Велела убрать оттаявшего Синицына с печи переложить в кровать Петровны.

– Ему сейчас нужен холод, а не тепло, – скупо произнесла она и сделала ему холодный компресс, положив на замотанное в бинты тело замороженный кусок домашнего сыра из сеней. – Как оттает, несите новый.

Смазала синяки и ссадины живительной мазью, пощупала лоб. Жара пока не было.

– Я живу в соседнем доме, вы видели, Матвей…эээ.

– Ильич. Матвей Ильич я, – отозвался рыжий.

– Матвей Ильич. Если у него будет жар, зовите меня. Если будет хуже, тоже. Пока я сделала всё, что смогла.

Собрала свои лекарства в сумку, надела полушубок, замотала платок. Не глядя, вышла в сени. Быстрым шагом, насколько позволяли силы, дошла до дома и в сенях привалилась к стене. Отдышалась. Перед глазами стоял образ Матвея Ильича – развалившегося сидя на скамье, раскинувшего длинные мускулистые ноги в середину избы. Суровый взгляд следит за каждым её движением. Зелёные глаза сузились, так и пышут недоверием. Что изменилось за несколько мгновений?

Услышала топот Федоры, тряхнула головой и зашла в избу. На столе уже был накрыт нехитрый завтрак: яичко для Лидочки, пшеничная каша для них с Федорой. Часть своей каши Варя пыталась скормить девочке, но та недовольно плевалась и шипела – не любила это блюдо, а выбор зимой 1919 года у них был невелик.

Варин же желудок благодарно принял горячую