Проклятие прабабки. Род одиночек - Анна Чернышева

её и она её не любит. Пыталась самой себе доказать, что это не так, поэтому баловала малышку и всячески старалась проявить свою к ней любовь. Но получалось откровенно плохо. Варя целыми днями была замкнута и варилась в своих мыслях, редко откликаясь на какие-то события во внешнем мире. Избегала встреч с Матвеем и Матрёной, и только Федора, которая приносила новости из внешнего мира, порой что-то о них говорила.

К августу Матвей достроил дом, но молодые не спешили туда переезжать. Без Матрёны в отцовском доме не оставалось хозяйки, кто мог бы присмотреть за всем сразу. Оставлять в доме работницу и отца наедине было неприличным. По всему выходило, что тестю Матвея надлежит жениться, но он ещё не оправился от смерти жены и даже слышать о таком не хотел.

Варя за лето окрепла. Кожа гладко обтягивала сильные мышцы, натруженные за километры пеших прогулок. Спина и руки укрепились, занимаясь тяжёлым крестьянским трудом. Грудь, которая ушла вместе с тифом, потихоньку наливалась спелостью и соком. Лицо больше не походило на скелет, но и не дотягивало до той румяности и припухлости, которая была у неё в юности, и к девятнадцати годам Варя напоминала худую русскую гончую, поджарую и стройную.

К сентябрю, когда одни собирали урожай, а другие подглядывали, кто куда его убирал, Варя получила письмо. Передала его Федора, которая ходила к бывшей барской усадьбе, раз за разом обшаривая её потайные уголки, и нашла его в доме подкинутым через окно. В письме была фотография Вареньки и Толеньки, которую они сделали вскоре после свадьбы, на обороте которой было карандашом накарябано: «Гаврилов Анатолий Иванович, погиб 15 июля 1919 года». Рядом валялся пыльный крестик без цепочки, который Варя не раз видела на шее у мужа. Таким вот страшным способом Варя узнала, что она уже два месяца, как вдова.

Она достала из Федориного сундука чёрную ткань и соорудила себе платок. Заменила цветную блузку на тёмную, сняла все свои нехитрые украшения. Это всё, что она могла сделать в память о муже – соблюсти траур.

Следующие месяцы слились для неё в один кошмарный длинный январь. Или беспощадный февраль. Зима пришла рано, и самыми главными событиями в селе стали визиты продотрядов, которые забирали у крестьян последнее. Вооружённые до зубов, обозлённые мужики, которые совсем недавно работали на заводах, теперь превратились в безжалостных карателей. Не стесняясь, выгребали последнее из запасов. Больше всех страдали беззащитные вдовы с детьми, лишившиеся своих мужчин либо на мировой войне, либо на Гражданской.

Варя снова похудела, отдавая свою часть еды растущей и вечно голодной Лидочке. Федора утратила свою привычную пухлость. Её руки обвисли, под костями болтаясь дряблыми мешочками. Пышная грудь превратилась в плоские лепёшки, живот обвис и неожиданно Федора стала выглядеть старше, чем она была на самом деле.

Их семья выжила только благодаря тому, что Варя умела лечить и к её дому протоптали постоянную дорожку те, кто нуждался в помощи. Она ходила по избам и лечила больных, увечных, умирающих. Часто, приходя в дом к вдове с детьми, захватывала с собой витаминные отвары из сушёных ягод, что припасла летом, и поила ими пухнущих от голода ребят. Уходя, плакала, не скрывая слёз. Лекарств от голода ещё не придумали.

Те из пациентов, кто был позажиточнее да посмекалистее, несли ей в благодарность за лечение то горстку муки, то стаканчик пшена, то ломтик мёда с сотами. Те, кто мог, уехали из деревни. Но в городе тоже голодали, и масштабы смертности от голода в Поволжье поражали тех, кто видел это издалека.

Варя же запасла летом вяленых на солнце ягод, засолила и насушила грибов, запасла сушёного мяса. Свиной жир, бочка мёда, десяток тыкв, репа, капуста и морковь, драгоценное зерно в мешочках – всё это она схоронила в пещере Мико. Зимой снаряжалась в путь, иногда занимавший до трёх дней. Приносила по чуть-чуть, готовила жидкие похлёбки с крупой, разваривала всё сушёное и солёное, кормила домашних. Так и прожили до весны, утратив половину собственного веса.

Петровна приносила слухи о том, что в соседних сёлах появились случаи людоедства. Страх настолько въелся в жилы, что касался уже несущественным. Весь мир ужался для неё до четырёх людей, которые её интересовали: Лидочки, Федоры, Матвея и Матрёны. Об остальном думать себе запрещала. Молилась Богу, призывала Высшие силы, умоляла дать им прожить до весны и молитвы её были услышаны.

Матвей с Матрёной и её отцом пережили эту зиму благодаря партийной поддержке молодого председателя сельсовета. Ему полагались пайки, да и отец Матрёны, вероятнее всего, что-то сумел спрятать от вездесущего ока проверяющих. Съели всех птиц, кроме одной несушки и петуха, зарубили даже лошадь. Но продержались до момента, когда на огороде появилась первая редиска, щавель, острые побеги зелёного лука. Собирали траву, варили зелёные щи, часами ловили рыбу на речке-вонючке. Рыбы варёная, рыба солёная, рыба тушёная, рыба жареная… Варя потом годами не могла её есть. Но продержаться до лета эта костистая, тощая еда помогла.

Вспоминать эту зиму Варя не любила. Самое лучшее, что случилось за это время – её волосы снова отросли. Правда, до поясницы, как раньше, коса уже не росла. Но до лопаток, как у малолетней девчонки, доставала. Варя расплетала её, любовалась, расчесывала у огня. Потом вздыхала, забирала кудри в косу и закручивала в пучок. Мечтала о несбыточном – о Матвее – а потом сама же себя ругала. Она уже увела жениха у сестры, и что из этого вышло? Но тайное на сердце жило, вспыхивая ночами во снах, жарко горело в сердце, вызывало нестерпимый зуд под кожей. Ей хотелось плакать и одновременно стонать, тело жгло нерастраченной любовью и желанием. Варя не знала, что очень скоро ему предстояло утолить свою жажду. Но какой ценой?

Глава 15

В конце апреля, после Пасхи, к Варе посватался Синицын. Это стало полной неожиданностью для молодой вдовы. Смешной, желторотый Синицын как-то пришёл в их избу с бутылкой самогона (и где только взял по голодному времени?) и, усевшись за стол, несмело произнёс:

– Феодора Захаровна, я прошу у вас руки Вареньки, – и поперхнулся.

Варя, перебиравшая в комнате свои травки, замерла. Прикрыла рот ладошкой, чтобы случайным смешком не смутить женишка, и ждала ответа Федоры.

– Батюшки-святы, – подала голос та и, судя по жалобно скрипнувшему стулу, присела. – Почему же у меня?

Ляпнула не подумав, – раздосадовалась Варя. Поднялась, вышла в кухню и уставилась на Синицына. Тот был