Поздняя тризна - Илона Якимова

досушивали на солнце после стирки — и августовским полднем. Слуги вы́метали на стол разное по вкусу милорда: и резаный на тонкие ломти запеченный кабаний бок, и овечий сыр, и вяленую оленину, и первые яблоки, и желтое масло на блюдце, и свежий ячменный хлеб… И пирог с черникой. Лугнасад при пятом Аргайле уже не справляли, негоже то было лорду Конгрегации, но Кэт подозревала, что пасынок к протестантам переметнулся ровно за тем же, за чем и Рой, только из выгоды. И если с Роем то было больно ей сознавать, то теперь, с Арчи, пирог с черникой только позабавил ее. Она не приказывала в кухне, сами, что ли, сообразили?

Лугнасад.

Нет, вспоминать не надо. Было и прошло.

Арчибальд расположился в кресле у стола — в кресле отца и деда, старом, почти черном от времени — и сам был весь в черном, сливаясь с мореным дубом, и голову откинул на спинку кресла, и видно было, что и дублет бы расстегнул, душно ему и тяжко, да вежество не дозволяет при даме. Устал, и правда, заметно стало вблизи. Сидел, молчал. Смотрел, как слуги таскают блюда — безо всякого интереса. Сосредоточил взор ясных глаз на мачехе и спросил:

— Что дальше думаешь делать, леди Кэт?

Спрашивал, и не раз, и всякий раз отвечала пасынку одно и то же, что ответила и теперь:

— В Инверери и на Айону. Брат бирлин должен быть прислать… Мать-аббатиса вклад от меня имеет, поживу там немного. Потом, вероятно, в Дуарт. А, быть может, и на Айоне останусь… уже насовсем.

— А надо ли тебе?

Говорено об этом было — не перечесть. Но Арчи сказанное почему-то не достигало. Спрашивал все время занудно одно и то же весь этот год, когда поняла, что без Роя чужая здесь, когда начала отчетливо рваться домой, на острова. А ей все ясней подползала мысль принять на Айоне постриг. На четвертый десяток уже, пожила, что ей теперь искать в миру? Хотела ведь когда-то, до брака, там и остаться, и жалела, что не случилось. Лучше было б вовсе не знать Роя, чем знать и утратить его совсем. А в вечной жизни не свидятся, он так и сам говорил.

А Арчибальд повторил то же, что в последний год:

— Поживи, осмотрись…

Всегда одно и то же «поживи, осмотрись», как будто мало за десяток лет осмотрелась. Два года за тем осмотром прошло. Каждый камень знаком, но чужд. Всё, что могла, вложила и отдала, уже пора уходить.

— Никого не стеснишь. Я тебе только рад…

Может, оно и так, да только, придя в себя из пучины горя, осознав смерть мужа, Кэт больше не ощущала себя ничем связанной с Кемпбеллами. Был Рой, было солнце в небе, была скала, на которой стояло ее гнездо, но скала раскололась, а с тем и гнездо исчезло. А новый Аргайл, тем не менее, смотрел на ее решимость с явным скепсисом:

— На Айону… Ни к чему тебе на Айону, леди Кэт, там ты не усидишь. Ты бедовая, уж я-то знаю… — и улыбается. — Да и, покуда не женат, здесь должна быть хозяйка. А кто, кроме тебя?

— Какая я тут уже хозяйка, Арчи? Женись поскорей.

— Поскорей я уже один раз женился… мало того, что неплодная, так еще и гулящая.

— А сам⁈

— А что я⁈ — возмутился он совершенно искренне. — Я — мужчина!

Кэт захохотала гарпией:

— Ой, молчи, Арчибальд! Ни стыда у тебя, ни совести, папенькин сынок!

— Нет стыда, — согласился с ухмылкой, — весь в отца!

Слуг, поморщась, услал, сам нареза́л куски на блюде, себе и даме, подливал вина.

За окном окончательно стемнело, разразилось и полило. Грохотало на Нагорье, до Ущелья доносило лишь мягкое недовольное ворчание стихий, похожее на далекий рык мифического дракона. Вечерний свет в покоях графа Аргайла угас, горел камин, горел кованный шандал на столе, мягко в свечных тенях обрисовывая лица говоривших, делая черты обоих моложе. Вино в пузатом стекле не было как кровь — в этом свете оно и было кровью. Кэтрин Кемпбелл, опершись подбородком на руку, разглядывала сотрапезника, меж тем сам Аргайл неторопливо ел, но больше пил, чем ел, и больше говорил с ней, чем пил. По тому, как замолкал порой, вперяясь взором в одну точку где-то у нее за плечом, снова понимала — и впрямь устал с дороги.

Смотрела на него и любовалась немного. Помнила ведь совсем молодым, резким в поступках, ярким и дерзким, вот и сравнивала теперь, уже с другого берега жизни. Как на человека из своего прошлого смотрела. Прибавил в теле не толщины, а массы — в плечах и торсе, со спины взглянешь — спутаешь с Роем, да ведь он выше Роя. Выя как у быка, как у того вепря, что на эмблеме Кемпбеллов… кудри, что носил в молодости до плеч, коротко, прилично сану и должностям, состриг, но все равно вьются, как лепестки горной лилии — где мягко, где круто, и седины в них нет. Глаза светлые, острые, как сталь, как скин-ду, как вода в ручье Заботы близ Ущелья, в ручье Печали. Когда улыбается, бегут в них совершенно по-фамильному белые огоньки. Тяжелая отцовская челюсть, оттененная чисто подбритыми усами и бородкой по контуру — и волчьи наглые, острые резцы, открывающиеся в усмешке. Заматерел… и все равно сквозь масть, и манеру, и черты подлинного, урожденного Аргайла, Аргайла уже с королевской кровью, время от времени проглядывал своевольный горский черт, крепко сидевший в прежнем Арчи, молодом и дерзком. И черт этот, что уж скрывать правду, тоже заматерел — как и сам Арчибальд Кемпбелл.

Поймал ее взгляд, поглядел в упор — и Кэтрин поспешно отвела глаза. И вот это тоже как у отца. Кемпбеллам сложно смотреть в глаза, ежели ты не Кемпбелл.

4

Расставаться совсем скоро — вот и сидели предпоследний вечер вдвоем, и перебирали прошлое, вспоминали грустное и смешное за все эти годы. Смешное хотелось вспоминать больше, смерть Роя оба старательно обходили стороной. Смерть Роя до сей поры была как та волчья яма на лесной дороге, только слегка ветвями прикрытая — не удержишься, рухнешь в горе. Вот Кэт и не ходила теми тропами воспоминаний. Вспоминали иное… Как последний раз щенилась Фрейя, и супружеская чета Аргайлов провела ночь на псарне, принимая роды. Как сам Арчи