Поздняя тризна - Илона Якимова

— Это дело поправимое.

И вовсе оставил ее, шагнув в сторону — и Кэт, чтоб устоять, ухватилась за край стола. Ноги, чтоб сбежать, не бежали. А тот, красавец, запер дверь, накинул засов, показал ей ключ, положил ключ на стол:

— Тогда — согласен, не к месту было, прогнала верно… А теперь-то что? Теперь кому должна? Захочешь — остановишь меня, и сама уйдешь. Сейчас никто не прервет, не войдет никто. Не узнает и слова не скажет после. А кто попытается, тем язык вырежу.

Арчи Кемпбелл как он есть. «А кто попытается…». Ни малейшей лазейки ускользнуть не оставил. Но он, бедняга, не был осведомлен о подробностях ее пленения черным Доналлом, о том, что ей пришлось пережить тогда — и потому изумлен был столь сильно, что даже от вожделения чуть протрезвел, увидав ее вмиг побелевшее лицо:

— Кэт, что с тобой⁈

Тогда именно Арчи и вынес дверь. А сегодня он сам накинул засов.

Очень, очень емкая перемена в человеке. И так тяжело пришлось оно по памяти, которой никак и никогда воскрешать не хотела… Кэтрин Кемпбелл не удержал и край стола, когда поняла — падает. Но Арчибальд успел, подхватил на руки, снова прижал к себе, безвольную, оглушенную, полную тьмы в глазах на белом лице, бормотал ошеломленно:

— Ты… ты боишься, Кэт⁈ Не надо бояться. Ты боишься… меня⁈

Разом помолодел в той тревоге и боли, которую видела сейчас в нем, в том, как обхватил ее, усадил к себе на колени, в лицо заглядывал, гладил по щеке, торопливо, отчаянно уговаривая:

— Не бойся. Силком тогда не мог — и сейчас не стану. Чего бы ты ни боялась, тебе не нужно бояться со мной.

Но ее трясло. На мгновение буквально провалилась в минувший ужас — с того клятого засова на двери, задвинутого им так некстати. Одно хорошо: ужас лечит от похоти, которой сама в себе боялась — к повзрослевшему пасынку. Не только тайна Арчибальда Кемпбелла открылась ей с его признанием, но и собственная — да, не жена больше. А его хотела уже и тогда, молодой, но не понимала толком, что хочет, будучи не искушена, девицей выйдя за Роя. Смутительно и жарко тогда всё было между ними, но не вылилось ни во что, потому что принадлежала другому душой и телом.

Арчи Кемпбелл никогда дураком не был, вот и сейчас, ощутив, что она перестает дрожать, понял, что и в другой раз не выгорит, потому поднялся сам и поставил на ноги Кэт. Ключ в замке повернул, засов был свален на сторону опять. Желваки прошли по скулам, скрипнул зубами и потемнел лицом:

— Ступай! Я не стану… прости меня.

Дурная слабость! Кэт всегда злилась на свое свойство легко падать в обморок. А ноги после таких припадков и вовсе не шли, как бы не подламывались. Двинулась прочь из покоев милорда Аргайла, ощущая только пустоту и бессилие: ну почему, почему промолчать не мог хотя бы сегодня? То, что он и все пятнадцать лет исправно молчал, как-то не приходило ей в голову. То, что пятнадцать лет жил рядом, ходил возле, ни словом, ни делом минувшего не воскрешая, не признаваясь, чтоб ее покой не смущать… Так думала, идя к двери — что тут, всего пять футов, а расстояние словно непреодолимо.

6

Но ведь это Арчи, ставший ей другом, пусть, как и обычно, дурной, но зла не желавший. Надо собраться, обернуться, надо посмотреть на него. Он-то не виноват в том, что с ней сделали в прошлом, он пришел на помощь тогда. И обернулась, и посмотрела, взглянув в лицо, а там… Кэтрин и не думала, что Арчибальд Кемпбелл, пятый Аргайл, бесшабашный Арчи, Арчи «Кто на новенькую?», может до такой степени проникнуться, упасть в душевную боль. Неужели теперь-то и не солгал, и впрямь любит? Но разве можно ждать женщину без любви — уже немолодую — столько лет, единственно чтоб утолить похоть? Похоть Арчи утолял превосходно все эти годы, не дожидаясь именно ее.

А этот стоял у открытой двери, кривилось лицо в усмешке, а в глазах у самого — слезы, хотя стыдится их, увидеть не дает, смотрит на сторону. Рукой только махнул, уходи, мол. И такая лютая бездна одиночества была в нем, что Кэтрин просто положила ладонь на грудь ему, на черный суконный дублет, утешая, в знак того, что не сердится, не в силах молча, безучастно пройти мимо. И понимала, что открытой раны касается зря, а не коснуться уже не могла.

Под дублетом громко и жарко бухало в ладонь сердце, сотрясая Арчи грудную клетку. Ужасное чувство, словно там обезумевшая, запертая птица колотится. Кэтрин так и замерла, ощутив. Он смотрел на нее, как приговоренный на палача — долгое мгновение — а потом, решившись, там же, возле отворенной двери, сперва накрыл ее ладонь своей, а после и вовсе притянул Кэтрин к себе снова на грудь. И другой рукой заново предусмотрительно дверь захлопнул. Снова остались только вдвоем, но Кэт уже не боялась.

Говорил, запинаясь, как пьяный, развезло его — от того только, что мог обнимать, и она не противилась:

— Кэт… я тебя… сейчас поцелую. А после — правда… ступай, коли не хочешь.

От одного поцелуя не обеднею, смутно думала Кэт, ничего не случится. А он, все эти годы бывший с нею таким надежным, добрый друг, разве не заслужил немного нежности? Пусть поцелует, и разойдемся. В таком отчаянии живое сердце видеть невыносимо.

Целовал поначалу, как причащался, как пил из чаши церковной. Медленно, очень бережно, мелким глотком, словно не веря — можно. Целовал ее, и Кэт понимала: всё, пропала, впала в грех, подстерег все-таки дьявол, потому что мало было, и хотелось, чтоб не останавливался, лаская. Вот сейчас, думала, вот сейчас — хватит, остановлю! И опять медлила, и хотелось еще немного. И он продолжал.

Два года у Кэтрин Кемпбелл не было мужчины. И что хуже всего — именно этот был больше всего похож на того, по которому до сих пор тосковала. Потому что и был старшим сыном ее покойного мужа. Потому что, несмотря на все отличия, узнавала она и любила сердцем всё, что в нем было от Роя. А было много, очень много… Очень похож, только моложе, такой, каким Роя ей увидеть не довелось.

Но для Арчи и один поцелуй уже оказался провалом в похоть,