Поздняя тризна - Илона Якимова

сходил до ветру в лесу близ Инверери, а вернулся с тремя головами кровников, как Колин едва не утоп в Арее на Рождество. Как Колин женился, и на свадьбе его дружки сломали стол, отплясывая на том столе джигу. Как родился первый законный внук Роя — тоже от Колина. Как Джен влюбилась в сущее безобразие и требовала отдать ее замуж в худой род, а Арчи, как старший брат, ездил глянуть на жениха… вернулся — да — опять с тремя головами кровников. Так и раздавался меж них зачин «а помнишь? а помнишь…». Арчи чуть оживился, смеялся, лясы точил, поблескивал совсем нехмельными глазами, покачивал в руке бокал… и посреди этого благолепия вдруг да и сказал:

— А помнишь, как меня, несмышленого, прогнала тогда, в Лугнасад…

Зачин этот очень вдовой графине Аргайл не понравился. Никогда не возвращались они — ни на словах, ни делом — к той ночи, после которой Кэт покинула Ущелье с мужем, направившись в Инверери, а мастер — тогда еще мастер — Аргайл был выкинут отцом ко двору. И всё почему? Потому что оказался, стервец, посреди ночи в спальне у мачехи, разумеется, вовсе без приглашения… И вот теперь вывалилось оно ниоткуда, белье припахивающее, забытое на дне сундука. И зачем понадобилось-то ему? Так и спросила бывшего пасынка:

— Зачем ты теперь о том, Арчи?

Но господина графа Арчибальда скинуть с мысли было непросто, всегда был смышлен. И он продолжил:

— А я помню. За то ведь выгнала, что самого главного не сказал… а после и отец вернулся некстати. А я бы тебя уговорил, веришь?

Кэт верила, на самом-то деле — теперь, с высоты опыта и прожитых лет, и не понимала, каким чудом устояла тогда, но соглашаться не стала. Ни к чему. Но понял и так:

— Веришь, вижу… Начнем сначала.

Совсем не туда сворачивал теплый родственный разговор.

— Закончим, Арчи, — и поднялась с лавки, разом ощутив себя неуютно. Такой вечер испортил! — Разговор этот закончен давным-давно.

И тут только со всей трезвой ясностью внезапно поняла, что ни разу — ни разу за все годы! — не была в покоях Арчи наедине с ним, всегда, если и заходила к нему, к невестке, то кто-либо присутствовал при беседе. Единый раз за все те годы, за день до отъезда, утратила бдительность, а оказалось-то…

Оказалось: просто провёл!

А молодой Аргайл снизу-вверх глянул на нее с прищуром, конкретнейше:

— Разговор тот меж нас еще и не начинался. Прервали… так я повторю.

И тоже поднялся на ноги, разом занимая собой слишком много пространства, чтоб ощущалось то безопасным:

— С того, на чем остановился тогда… Кэт, я люблю тебя.

Гром небесный прозвучал на этих словах для Кэтрин Кемпбелл.

А тем временем пятый граф Аргайл медленно и размеренно опустился на колени перед вдовой графиней четвертого, возложил руки на бедра ей и притянул к себе, приник лицом к низу ее живота. И молчал. Потом поднял к ней лицо и счастливое, и затянутое — до страшного в одержимости — тем самым дурманом, который однажды видела в нем уже, пятнадцать лет назад:

— Не могу без тебя, Кэт. Белый свет не мил. Сжалься, окажи Господню милость…

Хорошо, думала Кэт, что за подколенки перехватил одной рукой, отпустит — я ж упаду тогда. Ноги и впрямь не держали. Надо же, что приберег напоследок… Она и правда думала, что пасынок отринул ту старую блажь. Арчи прожил пятнадцать лет в бездетном браке с дочерью последнего короля, с сестрой регента, графа Морэя, и ни разу, ни словом, ни делом не дал мачехе, вполне счастливой с его отцом, заподозрить неладное — что не оставил мыслей о ней, как о женщине. Арчи был с ней в ее горе по смерти Роя. Арчи умел подставлять руку, телесно не касаясь ни рукой, ни нечистым взором, и вот… Господи, да что же это такое! Неужель не мог выждать два дня, отпустить ее с миром домой на Острова! Зачем ворошить прошлое, да еще такое темное в искушении, больное такое! Она ошиблась пятнадцать лет назад, по неопытности дав ему понять, что задел за живое — юностью и дерзостью своей. Ошиблась, да, и кто бы тогда хоть лицезрением не согрешил! Но он той ошибки, видно, не забыл и не простил. Клановый девиз Кемпбеллов — «Не позабудь!», он в этом — слишком Кемпбелл…

5

А Кемпбелл так и стоял на коленях, стиснув в руках отчаянно ее талию, прижимаясь щекой к шнуровке корсажа. Дышал все тяжелее, дурел… и понимала Кэт, что этого-то — взрослого — не остановит уже никак, попросту сил не хватит, ежели упрется он, и войти сюда некому, никакому Аргайлу не прийти больше вовремя, ибо теперь Аргайл — это он.

Мало стоял, жарко приникнув лбом к ее лону — еще же и говорил, медленно, запинаясь:

— Ах, маменька, пожалей меня, пятнадцать лет ждал этого…

— Смерти отца ждал?

Больно заехала по живому, несправедливо — и нарочно. Но резкость ее отмел, только усмешка и прошла в голосе:

— Нет. Ты-то знаешь, что нет. Иначе бы ничего не сказал тебе — тогда, не послал людей с тобой, выручать его. И всё быстрей бы случилось. Нет. Не стал — потому что видел, что тебе хорошо с ним. Не стал, потому что он мой отец, жить бы спокойно не смог после, наследовать, владеть, чем владею…

— И его женой?

— Кэт, не скупись… ты не жена уже, и никого этим больше не оскорбишь. Ты вдова, я свободен. Вон, на столе, развод.

— А ты мне…

— А я тебе уже никто, — отрезал. — Не пасынок. Можно не кланяться, ручку не целовать, «извольте, леди Кэт»… так, может, сама поцелуешь? Как свободного — не должная никому?

— Пусти меня, Арчи…

— Вот дверь, не держу.

И талию отпустил, правда, руки разжал, и поднялся с колен, но как-то так это сделал, одним долгим движением поднимаясь, всем телом притираясь к ней, что оказалась, тем не менее, на груди у него, близко, в объятиях. Они так близко не были никогда, никогда и не обнимал. И теперь от Арчи шло невыразимое, горячечное тепло вожделения… что он говорил про любовь? Нет, просто хочет, до безумия хочет. А она? А что же она сама не пробует оттолкнуть его и уйти?

— Отпусти,