Поздняя тризна - Илона Якимова

как в геенну огненную. Животная жажда вскипела в нем. Ухватился, все жарче целуя, не в силах прерваться, за край скатерти, дернул, смахнул всё — тарелки, блюда, кувшин — со стола единым жестом, и на тот стол одним жестом ее же и разложил. Шнуровку домашнего платья по корсажу распустил в момент, словно только это и делал лучший военачальник Шотландии в свободное от иных трудов время. А прежде, чем сумела протестовать, и подол сорочки взлетел до бедер, и голова его уже оказалась между раскрытых ног Кэт. Уговаривал, торопясь, разводя колени в стороны:

— Позволь… ну, позволь, откройся, душа моя!

И вовсе непристойное сделал, прижавшись колючей щекой к нежной внутренней стороне ее бедра: просто смотрел на сокровенное, прикрыв глаза, ноздри его трепетали… ловил запах, пьянея им — ею — всё больше с каждым ударом сердца:

— Северным морем пахнешь, свежим… я помнил.

— Молчи, Арчи, молчи…

Кэт была с такими ласками знакома, да не была готова к новому их переживанию прямо сейчас и с другим мужчиной, после первого-то, который и обучил. И к тому, что ее другой — сын первого, не готова была тоже. А потом она уже не смогла думать и сравнивать, потому что Арчи взял ее ртом.

Умелым был, сукец — или всегда, или набрался опыта за годы, что ждал ее.

Кэт закусила костяшки пальцев на руке, чтоб не стонать самым пошлым образом, но терпеть было вовсе невозможно. Оттолкнуть его голову, бедра свести — не давал. И только дышала, дышала тяжело, как дышат, чтоб перетерпеть боль, но только тут-то было совсем иное — волнами накатывала от его языка и губ сладостная, тягучая, долгая тьма, накрывая ее с головой, тьма, не оставляющая возможности размышлять о грехе или переживать стыд. И закричала, и выгнулась, уже не владея собой, и раскрылась, жаждущая, шире. Тотчас отстегнул спорран, отбросил, не тратя времени на тряпье:

— Боже! — вскрикнул, и трясло его от волнения, пока примеривался, и принялся входить, торопясь, толчками погружаясь в нее, отвыкшую от мужской твердости, от такого размера, от неуклонности вторжения, от…

И неуместное соображение тут же, одновременно, вторгалось в без того помраченную похотью голову Кэт, что не наврал, соблазняя, те пятнадцать лет назад про тот ей очень подходящий размер. Размер был роскошный. И тело, стыдно сказать, ему радовалось и горячо принимало, как будто только того и ждало. Вот так подлость, полученная от себя самой, натурально, немыслимая!

7

Стыдно было открыть глаза — от того, что происходило с ними — и понимала при том, что ежели солжет себе и не посмотрит на него теперь, сама же себе потом не простит. И смотрела, и смотреть на него было страшно: так мужчина был полон желанием, темен взором… он и не видел, в кого входил, казалось, он был там — пятнадцать лет назад — в том Лугнасаде, когда, двадцатилетний, явился к ней, юной, ощутив в танце ее волнение. Он был в себе самом и в той Кэт, которой уже и не было вовсе, он отдавался не похоти, не женщине, но мечте. И был в этом великолепен. И каждый дюйм несомненного великолепия Арчи Кемпбелла был чувствительно посвящен сейчас именно ей.

— Ах, маменька, какая ж ты на деле горячая… всегда это чуял. Сколько ждал! — выдохнул со стоном, врезаясь глубже, и сам содрогнулся, и ее словно молния пронзила — достал в неназываемое. — И оно того стоило…

— Не надо, Арчи, молчи, — просила беспомощно, ощущая его и внутри, и на себе, и краснела бы, но никакого стыда уже осталось в том, что происходило меж них. И еще это «маменька» его бесстыдное, безобразное… Верно, верно сказала когда-то подлая ключница, убитая на Кинтайре: не сын, не брат. А теперь и возлюбленный, допущенный ближе некуда, познавший некуда глубже.

Когда умер Сомерлед Викинг, первый лорд Островов, его хоронили как христианина, но ранее предок его, вождь, пав, ложился в курган, собранный на корабле, а женщину ему в посмертные жены избирали среди его наложниц или просто девиц, опаивали дурманом, чтоб не понимала и давала, клали на ложе рядом с мертвым телом на тризне, и ее имел каждый из хоронивших. Так и душили ее удавкой под конец на том ложе, залитую семенем многих, и переходила она в вечность — служить господину и там. Кэт слыхала про то мрачные древние россказни на Мэлле и ощущала, словно они с Арчи воскресили давний языческий ритуал, и если бы он убил ее, финально излившись, посчитала бы то достаточной тризной Бурому волку. И посмертное прелюбодеяние, и память о муже, и то, что входил в нее его сын — всё делало происходящее чудовищным и остро переживаемым ею. И уже перед впадением во тьму освобождения взмолилась:

— Убей меня, Арчи!

Но не понял уже ни слова, сам дошедший до грани:

— Сейчас закончим. А вот теперь уже и закончим, Кэт…

И долго содрогнулся всем телом, и лег, задыхаясь, сверху. Шепнул, ловя последние волны в ней:

— Кэт… счастье мое.

Но тут так же стремительно, как разложил на столе, подхватил ее, одурманенную пережитым, уволок за полог, на постель, ни для кого больше не супружескую, совершенно, вопреки словам, завершать не собираясь:

— Никуда теперь тебя не пущу.

Кто бы вас спрашивал, граф Аргайл…

Когда была с мужчиной от сердца, нет смысла делать вид потом, что оскорблена. Ложь нетерпима между своих. В голове так и всплыл тогдашний, давний вопрос Роя: «А было у вас? Тебе понравилось?». Теперь было, да, прости, Рой. Понравилось. И словно воочию увидала ухмылку мужа… все-таки было, было в нем нечто надчеловеческое, какое-то звериное чутье на кровь, на плоть, на женщин. Этот бы понял. А простил бы? Вот неизвестно.

А другой, лежащий рядом, улыбнулся совершенно вот точно так же, как тот, узнаваемо очень, фамильно:

— Прости, я был груб с тобой… Убежишь теперь? Нет? Дай посмотреть на тебя… — и ловко от платья и сорочки и освободил.

И сам выдрался наконец из дублета, из исподнего. Арчибальд Кемпбелл не из тех, кто довольствуется частью, когда можно взять целиком. И было освобождение в том, чтобы лежать обнаженной с молодым обнаженным мужчиной, который более чем очевидно хочет тебя. Как ни странно, это ощущение делало Кэт более живой, чем что-либо еще в последние два года. Смотрела и сама на него,