Пышка. Скандал для миллиардера - Айрин Лакс

Но внутри все еще дрожит что-то, мелко-мелко, как натянутая струна.

— Совсем с ума схожу, — шепчу себе под нос. — Сердце уже глюки ловит.

Плетусь к крыльцу, сажусь на ступеньку, обхватываю голову руками

Что делать-то? Чем кормить этого Хасанова? Чем развлекать?

У меня тут максимум — удочки да баня. Может, правда к деду Антону сходить?

Ага, я его отведу, а дед Антон свой самогон предложит так, что не откажешься. Его самогон, который на мухоморах ставится, это ядреная смесь!

Гость или ослепнет, или с ума сойдет после первой стопки.

О самогоне деда Антона легенды ходят. Самые бесстрашные пьют, конечно, но потом о них такое рассказывают…

Один так нажрался этого самогона, что потом неделю жил в будке и лаял на всех, думая, что он — пёс!

Вздыхаю тяжело.

И снова этот взгляд. Чувствую его физически. Теперь уже между лопаток. Обжигает, пронизывает насквозь, заставляя выпрямить спину и замереть.

Резко оборачиваюсь.

Окно на втором этаже, где поселили Хасанова, открыто. Занавеска колышется.

Или показалось? Или…

Пальцы сами тянутся к телефону. Надо Пал Санычу отчитаться, что гость заселен, доволен, в баню сходил… А вдруг он недоволен? Вдруг сейчас спустится и устроит разнос?

Сердце колотится где-то в горле.

Глупая. Чего я боюсь? Я у себя дома. Это он у меня в гостях. Пусть у меня не пятизвездочный отель, а простой деревенский дом с петухами и поросенком, зато чисто, уютно и кормлю я от души.

И вообще, нас, торышкинских, голыми руками не возьмешь!

Но этот взгляд…

Пальцы предательски дрожат, когда я набираю сообщение Пал Санычу:

«Гость заселен. Пока все тихо!»

А сама смотрю на окно второго этажа и думаю: не к добру эта тишина.

Ой не к добру.

Глава 3

Хасанов

Я ху… дею. Вот это задница!

Опускаю бинокль и присвистываю. Потом снова подношу к глазам — оптика шикарная, местность просматривается идеально.

И не только местность…

В бинокль видно каждый волосок, каждую родинку.

Я с водителем поехал «осмотреться», но мой интерес в этой дыре заключен исключительно в хозяйке гостевого дома.

Стою на вершине холма, моя тачка спрятана за кустами, никто не видит. А я вижу всё.

И домик этой доярки. И саму доярку.

Почему — доярки, потому что в моём мире все деревенские — обязательно доярки!

Она там во дворе с поросенком разговаривает. Стоит и вещает этому рылу, как человеку. А тот хрюкает в ответ, типа понимает.

Ну и деревня.

Надо признать, вчера при первой встрече она меня взбесила. Этакая колхозница с амбициями, отказала мне, видите ли. Мне! Люди годами в приемных сидят, чтобы со мной встречу организовать, а тут какая-то доярка из Торышкино нос воротит.

Но сейчас, глядя на нее в бинокль, чувствую что угодно, только не раздражение.

Не могу сказать, что она в моем вкусе. Толстушки вообще никогда не нравились. Я люблю стройных, модельных с осиной талией. А эта… ты посмотри!

Она наклоняется за чем-то, и платье обтягивает задницу. Сочные бедра, славный изгиб. Попа — сердечком. Большим и пышным сердечком, от которого у мужика слюни текут и член встает по стойке смирно.

Нарочно нагибается провокационно!

Как будто знает, что за ней наблюдают.

Рукой всплеснула — и титьки колыхнулись под этим легким платьем.

Большая, тяжелая грудь… Такой формы, что сомнения не возникает в ее натуральности.

Обернулась, светлая коса упала на спину.

Всего в ней — с избытком.

И я всё это в ход пущу.

Попробую.

Усмехаюсь своим мыслям и опускаю бинокль. Поворачиваюсь к машине, где за рулем дремлет Али, мой водитель и по совместительству телохранитель.

— Али, ты на сеновале кувыркался? — спрашиваю в лоб.

Али открывает один глаз.

— Нэт, — тянет он сонно. — А что?

— А я буду.

Он молчит секунду, потом тянется к бардачку за сигаретами.

— Аптэчка в машине.

— Зачем? — не понимаю я.

— Там зеленка, пэрэкись, спирт. После сэновала задница может чесаться, — говорит Али с совершенно серьезным лицом.

— Откуда такие глубинные познания? А говорил, не кувыркался.

Он пожимает плечами и снова закрывает глаза.

С одной стороны, я его понимаю, атмосфера здесь такая, что в сон тянет. Я бы и сам растянулся на траве и вздремнул на свежем воздухе.

Снова смотрю в бинокль. Опоздал — ушла уже в дом. Жаль. Я бы еще посмотрел на парочку ее поз. Интересно, как она наклоняется? Как ложится? Как встает с кровати по утрам, потягиваясь и поправляя эту свою косу…

Впрочем, скоро не то, что посмотрю.

Попробую всюду!

Во всяких позах, создатель Камасутры будет рыдать от зависти…

Опускаю бинокль и откидываюсь на сиденье. В голове прокручиваю события последних дней. То, что я здесь, в этой дыре, не случайно.

И то, что я поселился именно у этой доярки, тоже не случайно.

Есть у меня к ней претензии.

Задолжала она мне.

Серьезно.

Но она об этом не знает. И не должна знать. Пока.

— Али, — говорю я, — давай круг по окрестностям, а потом обратно в деревню. Есть охота.

Она обещала борщ.

* * *

Через полчаса или чуть больше, паркуемся у ее калитки. Я выхожу, поправляю рубашку, провожу рукой по волосам. Надо выглядеть… ну, как обычно. Как миллиардер, который случайно заехал в русскую глубинку.

Но внутри все гудит от предвкушения.

Она встречает меня на крыльце. Фартук в муке. Сразу видно, что к ужину стряпала. Волосы выбились из косы, прилипли к вискам. Грудь вздымается часто-часто.

И смотрит волком.

— Ужин через час, — бросает она. — Можете пока в саду посидеть.

— А ты чего злая? — спрашиваю я, подходя ближе.

Ближе, чем следует. Так, что чувствую запах — сдоба, яблоки и она сама, чистый женский запах без парфюма.

— Не злая. Занятая, — отрезает она и пятится.

Но я успеваю заметить, как дрогнули ее ресницы и расширился зрачок. Как пальцами сжала край фартука.

Боится? Чувствует, что все не так просто?

Правильно.

Все очень непросто, доярочка. Очень!

— Ну-ну, — говорю я и прохожу мимо нее в дом, специально чиркнув плечом.

Она вздрагивает, как от удара током.

Но пока я иду в свою комнату и ложусь на кровать, глядя в потолок.

Гостевой дом — простой, но уютный. Кружевные занавески, половички, пахнет деревом и травами. Неожиданно приятно.

И мысли мои крутятся вокруг одного: как она там, на кухне, стоит у плиты, наклоняется к плите, вытирает пот со лба…

Член упирается в джинсы.

— Твою мать, —