Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

Я шла по зеркальному паркету мимо сотен оценивающих, колючих взглядов. На мне было платье из нежно-розового лионского шелка, а спина оставалась безупречно прямой. В первом ряду царедворцев стоял мой жених — граф Воронцов. Он выглядел необычайно элегантно в своем парадном кафтане сапфирового цвета, надушенный и со свежепудренным париком. Он подмигнул мне своим живым, ироничным глазом, и это окончательно вернуло мне хладнокровие.

Я опустилась в самом глубоком, безупречном реверансе перед троном, на котором во всем величии восседала Екатерина II.

— Матушка-Государыня, — мой голос прозвучал чисто и уверенно под высокими сводами зала. — Смиренно прошу вашего высочайшего дозволения и благословения на вступление в законный брак с верным подданным вашего величества, графом Василием Петровичем Воронцовым.

Екатерина величаво улыбнулась. Она явно наслаждалась этой сценой — ее план по моей безопасной переброске в Европу разыгрывался как по нотам.

— С радостью даю свое благословение, княжна Анна, — громогласно объявила Императрица. — Граф Воронцов — муж почтенный и верный престолу. Ты заслужила это счастье своим благонравием.

Государыня сделала знак статс-даме, и та поднесла к трону бархатную подушечку. На ней, переливаясь тысячами огней под светом гигантских люстр, покоилось роскошное, массивное колье с чистейшими крупными бриллиантами — личный подарок Императрицы своей любимой фрейлине. Екатерина сама застегнула его на моей шее, и холод камней приятно отрезвил мои мысли. По традиции, заведенной для особо приближенных особ, свадьба была назначена в самом императорском дворце, а венчание — в придворной церкви. Это был триумф.

Но если весь двор праздновал и пил шампанское, в особняке на Английской набережной царила глубокая, беспросветная грусть.

Лорд Джеймс Гаррис не мог радоваться моей победе. Для него, влюбленного английского джентльмена, это известие стало тяжелым ударом. Да, его дипломатический разум понимал, что этот брак открывает мне дорогу в Европу и в лондонские банки, но его мужское сердце разрывалось от глухой, бессильной ревности к шестидесятилетнему старику.

Это была наша последняя ночь перед тем, как я официально стану графиней Воронцовой. За окнами посольства шумела холодная осенняя Нева, нагоняя тучи, а в спальне Джеймса горела лишь одна угасающая свеча.

Наша ночь любви была соткана из отчаяния, нежности и горького предвкушения скорой разлуки. Джеймс ласкал меня так, словно пытался запомнить каждый изгиб моего тела, каждую прядь волос. Он утыкался лицом в мою шею, и его сильные руки дрожали, когда он прижимал меня к себе. В его ласках больше не было шпионской игры — только чистая, обнаженная боль теряющего любимую женщину мужчины. Я отдавала ему всю свою нежность, пытаясь уврачевать эту рану, ведь именно Джеймс стал моей единственной честной гаванью в этом жестоком веке.

Перед рассветом, когда серые петербургские сумерки начали просовывать свои холодные пальцы сквозь шторы, Джеймс лежал, обняв меня, и безутешно смотрел в потолок.

— Ты уходишь к нему, Анна… — тихо, с непередаваемой тоской произнес он по-английски. — Завтра ты наденешь его кольцо. Я буду видеть тебя на приемах под чужим именем, и не смогу даже коснуться твоей руки. Этот город станет для меня адской пустыней.

Я повернулась к нему, нежно очертив пальцем линию его губ, и посмотрела в его печальные серые глаза с мягкой, обнадеживающей улыбкой. Алиса из двадцать первого века точно знала: география — штука упрямая, а Европа гораздо ближе, чем кажется из заснеженного Петербурга.

— Не грусти, мой дорогой, — прошептала я, целуя его в губы. — Этот брак — лишь ширма, билет на свободу, который дала мне сама Императрица. Граф Воронцов везет меня во Францию. А от Парижа до Дувра — всего один шаг через пролив.

Я прижалась к его груди, слушая стук его сердца, и тихо, но твердо пообещала: — Мы встретимся в Лондоне весной, мой дорогой. Обязательно встретимся. Там, где у меня уже есть тайный счет, и где нас никто не сможет осудить. Потерпи совсем немного.

Джеймс глубоко вздохнул, и в его глазах впервые за эту ночь забрезжил слабый луч надежды. Он крепче сжал меня в объятиях, принимая эти слова как клятву. Наш петербургский эндшпиль подходил к концу, но впереди нас ждал туманный Альбион и совершенно новая, европейская глава нашей опасной игры.

глава четвертая

Глава 4. Серебряная парча и свадебный менуэт

Сборы к венчанию напоминали облачение рыцаря в боевые доспехи, с той лишь разницей, что мои латы стоили как небольшая европейская провинция.

Прасковья, утирая слезы благоговейного умиления, с помощью еще двух горничных затягивала на мне жесткий корсет. Подвенечное платье, сшитое по строгому императорскому протоколу, было из тяжелейшей, жесткой серебряной парчи. Огромные фижмы делали меня похожей на сверкающий корабль, а длинный шлейф, расшитый жемчугом, тянул к полу с такой силой, что мне приходилось напрягать все мышцы спины, чтобы просто стоять прямо. Венцом этого великолепия стало бриллиантовое колье — прощальный дар Екатерины, холодным огнем обжигавшее мою ключицу.

Я смотрела в высокое венецианское зеркало и не узнавала себя. От испуганной девочки Алисы, очнувшейся когда-то в ледяной купели чужого века, не осталось и следа. На меня смотрела ослепительная, холодная и расчетливая графиня Воронцова.

Венчание состоялось в Большой церкви Зимнего дворца. Воздух был густым от сладкого запаха ладана и жара тысяч восковых свечей, чье пламя многократно отражалось в золоте иконостаса.

Когда я шла к алтарю, опираясь на руку посаженого отца, коим выступил сам Светлейший князь Потёмкин, зал замер. Во все глаза на меня смотрела петербургская знать. Я спиной чувствовала завистливые взгляды других фрейлин и тяжелый, мрачный взор цесаревича Павла, который был вынужден присутствовать на триумфе ненавистной ему «шпионки».

У алтаря меня ждал граф Василий Петрович Воронцов. В парадном сапфировом кафтане, с орденской лентой через плечо и безупречно напудренным париком, он выглядел не дряхлым стариком, а величественным патриархом.

Священнодействие прошло как в тумане. Монотонный, красивый распев хора, обмен тяжелыми золотыми кольцами, глоток терпкого вина из общей чаши… И вот над нашими головами занесли золотые венцы. Мой мозг жительницы двадцать первого века саркастично констатировал: «Я выхожу замуж за мужчину, который годится мне в дедушки, чтобы спасти свою жизнь». Но когда рука графа — сухая, прохладная и на удивление твердая — ободряюще сжала мои заледеневшие пальцы, я почувствовала только колоссальное, всепоглощающее облегчение. Капкан захлопнулся, но я осталась снаружи. Теперь я была неприкосновенна.

После