Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

венчания торжество перетекло в грандиозные залы Зимнего дворца. Бал по случаю нашей свадьбы поражал своим размахом: тысяча двести гостей, реки шампанского, музыка придворного оркестра, от которой слегка дрожали хрустальные подвески на гигантских люстрах. Сама Императрица сидела на возвышении, милостиво наблюдая за созданным ею союзом.

Наступил момент первого танца новобрачных. Распорядитель бала ударил в пол жезлом, и оркестр заиграл вступление к менуэту.

Я внутренне сжалась. Менуэт — танец сложный, требующий идеальной координации и выносливости. Я до одури боялась, что мой шестидесятилетний супруг запутается в ногах, наступит на мой тяжелый серебряный шлейф, или у него, не дай Бог, прихватит подагра прямо на глазах у всего ехидного двора.

Василий Петрович галантно подал мне руку и вывел в центр залы.

С первыми же аккордами все мои страхи разлетелись в пыль. Боже, как он танцевал! В его движениях не было ни старческой суетливости, ни тяжести. Он вел меня в сложном геометрическом рисунке танца с поразительной грацией, легкостью и тем самым неуловимым парижским шиком, которому невозможно научиться — с ним нужно прожить молодость в Версале. Его осанка оставалась безупречной, а поклоны — глубокими и изящными.

Мы кружились под взглядами сотен глаз, и вдруг, когда фигура танца заставила нас приблизиться друг к другу, граф чуть наклонился к моему уху.

— Вы дрожите, моя прелестная супруга, — его голос прозвучал тихо, с лукавой, почти мальчишеской хрипотцой. — Боялись, что старый дед отдавит вам все ноги и опозорит перед Государыней?

Я вспыхнула, сбитая с толку его проницательностью, но не сбилась с ритма. — Что вы, Василий Петрович… Я просто поражена вашим мастерством. Вы танцуете лучше любого молодого кавалергарда.

Граф тихо, бархатисто рассмеялся, плавно обводя меня вокруг себя. — О, дорогая Анна, в мое время в Париже танцам учили так же строго, как фехтованию. А теперь… улыбайтесь. Смотрите на меня с нежностью.

Я удивленно вскинула на него глаза. — Зачем?

— Потому что прямо сейчас на нас смотрит половина двора, которая спит и видит, как вы будете рыдать от горя в моих объятиях, — язвительно, но с невероятной теплотой прошептал Воронцов, делая изящный пируэт. — Давайте разочаруем этих стервятников. Пусть они думают, что мы без ума друг от друга. Поверьте моему опыту: вид чужого счастливого брака, даже если это лишь игра, испортит им аппетит на ужине лучше любого яда.

Я не выдержала и совершенно искренне, звонко рассмеялась. Мой смех серебряным колокольчиком взлетел над музыкой оркестра. Василий Петрович в ответ одарил меня блестящей, заговорщицкой улыбкой и, клянусь, едва заметно подмигнул!

В этот самый момент, кружась в менуэте со своим престарелым мужем, я окончательно поняла: я выиграла в эту рулетку. Мне достался не тюремщик и не капризный старец. Матушка-Императрица подарила мне умного, циничного, прекрасно понимающего правила игры союзника. Мы были с ним два сапога пара — два прагматика, заключивших самую элегантную сделку в истории этого двора.

Менуэт закончился под оглушительные аплодисменты зала. Граф почтительно поцеловал мою руку, а я смотрела на него уже не с настороженностью, а с искренним уважением и предвкушением.

Шах и мат, Гатчина. Прощайте, придворные интриги. Впереди меня ждали Вена, Париж, лондонские банки и целая Европа в компании человека, с которым, как оказалось, никогда не будет скучно.

глава пятая

Глава 5. Снятые доспехи и утренний кофе

Дорога от Зимнего дворца до каменного особняка Воронцовых на Миллионной улице показалась мне одновременно и спасительно короткой, и невыносимо долгой. Роскошная графская карета, обитая изнутри темно-синим бархатом, мерно покачивалась на брусчатке. Рядом со мной в полумраке сидел мой новоиспеченный супруг. От него исходил тонкий аромат дорогого табака и бергамота. За всю дорогу Василий Петрович не проронил ни слова, лишь однажды вежливо поправил сбившуюся на мои колени соболью полость, защищающую от осенней сырости.

Как только экипаж въехал во внутренний двор особняка и тяжелые дубовые двери захлопнулись за нашей спиной, отсекая шум ночного Петербурга, на меня навалилась смертельная, парализующая усталость. Адреналин, державший меня в тонусе во время венчания и танцев под ядовитыми взглядами двора, внезапно испарился. Мои кости ныли от тяжести парчи, а стянутые корсетом ребра требовали пощады.

В парадном холле граф галантно поцеловал мне руку. — Распоряжайтесь в этом доме, как полноправная хозяйка, моя дорогая, — негромко сказал он. — Ваши люди уже здесь. Отдыхайте, этот день был слишком долгим для нас обоих.

Он удалился на половину дома, отведенную хозяину, а я в сопровождении лакеев со свечами поднялась в свои новые покои.

Здесь меня уже ждала Прасковья и мои прежние, преданные горничные, которых я благоразумно забрала с собой из Зимнего дворца. Едва за мной закрылись двери спальни, как я без сил опустилась на низкий пуфик.

— Снимайте. Всё снимайте, ради бога, — простонала я, закрывая глаза.

Девушки засуетились вокруг меня ловкими, привычными движениями. Осторожно, чтобы не повредить бесценную ткань, они сняли с меня жесткое платье из серебряной парчи, превратившееся к концу дня в настоящую пыточную камеру. Затем настала очередь корсета. Когда тугие шнуровки наконец ослабли, я сделала первый за весь день глубокий вдох, чувствуя, как легкие со сладкой болью наполняются воздухом.

Горничные обступили меня с тазами теплой, пахнущей розовой водой воды. Они бережно протирали мою кожу мягкими губками, смывая следы тяжелой свинцовой пудры, придворных румян и испарину долгого бала. Это было ни с чем не сравнимое блаженство.

На обнаженные, расслабленные плечи Прасковья накинула мне роскошный, невесомый шелковый пеньюар, отделанный тончайшим валансьенским кружевом. Меня усадили перед зеркалом, и девушки принялись вынимать из прически шпильки, долго и тщательно расчесывая мои густые волосы щетками с натуральной щетиной, пока они не рассыпались по спине тяжелой, шелковистой волной.

Спальня утопала в полумраке. В центре комнаты возвышалась огромная кровать под тяжелым бархатным балдахином, застеленная хрустящим голландским бельем. Я забралась на высокие перины и отпустила прислугу.

Оставшись в абсолютном одиночестве, я уставилась в полутемный потолок. Сон, несмотря на чудовищную усталость, не шел.

Мой мозг Алисы из двадцать первого века включил режим тревожного ожидания. «Брачная ночь, — стучало в висках. — Придет ли муж?» Какими бы циничными и прохладными ни казались наши отношения при свете дня, в этом веке законы брака были суровы. Василий Петрович Воронцов имел на меня полные, узаконенные церковью права.