Искупление (ЛП) - Ева Симмонс

Я вижу только кровь.

Мольба сестры тонет в стуке моего сердца, раздающемся в ушах.

Мой кулак попадает ему в лицо.

Еще раз.

Еще раз.

— Алекс. — Ее слезы становятся моим боевым кличем, даже если она умоляет меня остановиться. — Ты не можешь. Они убьют тебя.

Убьют, но по крайней мере он исчезнет, потому что наши родители никогда не защитят ее от этого человека, если я этого не сделаю.

Папа слишком занят мной, а мама возится со своими розариями, игнорируя трещины, разрывающие нашу семью.

Я — все, что есть у моей сестры.

Мои костяшки ударяются о кости, и моя рука ломается. Но я не чувствую боли…

Когда я наконец опускаюсь на пятки, от его лица не остается живого места. Ни глаз, чтобы смотреть на меня. Ни языка, чтобы высказаться.

Пейшенс обнимает ноги и качается взад-вперед в углу комнаты. Ее золотисто-карие глаза прикованы к моим. Тишину нарушает только наше дыхание и редкие хлопки мерцающей свечи.

Руки болят, боль распространяется по рукам и доходит до плеч. Пульсирует место, где позвоночник соединяется с черепом.

Рыдания Пейшенс прорезают тишину. Они гремят в моей груди. Пульсируют за ребрами. Начав, она не может остановиться. И эти тихие рыдания кажутся криками, отзывающимися эхом в моих висках.

Пока из коридора не доносится звук шагов. Он приглушен дверью, но, когда ручка гремит и дверь открывается, моя сестра отскакивает к стене.

Как будто можно скрыть то, чем я стал.

— О, Алекс, мой сын. — Папа входит в подвал и останавливается рядом с изуродованным телом перед мной.

Он касается пальцами одной из безжизненных конечностей, а затем аккуратно ставит ногу рядом с лужей крови.

— Твоя сестра сделала тебя сострадательным, — напевает отец, и это не комплимент.

Пейшенс крепче обхватывает ноги руками, не говоря ни слова. Она раскачивается взад-вперед. Глаза ее плотно закрыты, она пытается сдержать поток эмоций. Несомненно, она хочет, чтобы слезы перестали течь.

Но она не может закрыть глаза на реальность. Это то, кто мы есть.

Ланкастеры.

Приносящие боль, силу и смерть.

— Убирайтесь. Оба. — Папа хмурится, переводит взгляд на сестру. — Пейшенс, мама просит тебя помочь ей. А нам, Алекс, нужно поговорить.

Он даже не обратил внимания на тело.

Никакой заботы о рыданиях, которые Пейшенс не может сдержать, когда он поворачивается, чтобы выйти из комнаты.

Потому что, в отличие от нее, он этого ожидал.

Когда он наконец уходит и его шаги затихают, Пейшенс осмеливается посмотреть в мою сторону, хотя и не встречает моего взгляда.

— Что ты наделал?

Мое тело дергается, и я резко открываю глаза. Тупая боль пронизывает обе руки, сжимающие потные простыни. Тьма танцует с лунным светом на потолке, издеваясь надо мной.

Поворачивая голову к часам, я вижу, что всего четыре тридцать. Два часа сна — это не так много, но лучше, чем час тридцать минут, к которым я привык в последнее время.

Мне нужно несколько секунд, чтобы размять пальцы. Чтобы покинуть этот освещенный свечами подвал и вернуться в свое тело.

Сядь.

Дыши.

Выживай.

Спуская ноги с кровати, я оглядываюсь на пропитавшую потом плоскую подушку. В Монтгомери санитары ежедневно стирали простыни и одеяла, чтобы стереть то, что преследует меня посреди ночи. Теперь, когда я вернулся в дом Сигмы, это моя работа.

Я встаю и снимаю с кровати постельное белье. Сворачиваю простыни в комок, с которым разберусь позже.

Когда я проснулся, бесполезно было закрывать глаза и надеяться на еще час сна. Даже если бы мне удалось снова погрузиться в подсознание, сон не был бы спокойным. Сны — для тех, у кого еще осталась капля надежды.

Я разминаю пальцы и возвращаюсь в свое тело, борясь с напряжением в суставах. Потянувшись в последний раз, я расслабляю руки и оглядываю пустую комнату. Темно-серые стены делают пространство еще меньше, и даже несмотря на то, что я накинул одежду на обойник, я все равно горю. Я привык к постоянному холоду психиатрического отделения Монтгомери. Но, наверное, жара — это то, что нужно, когда я вернулся в ад.

Наклонив голову назад, я глубоко вдыхаю, все еще чувствуя на себе запах Милы.

Если я думал, что вчерашний секс успокоит меня, то я ошибался. Она только взбудоражила меня.

В первый год ее пребывания в Бристоле я изо всех сил сдерживал свое желание. Я наблюдал за ней издалека и игнорировал ее в тех редких случаях, когда она сопровождала мою сестру в Монтгомери. Но потом я оступился. Одна ошибка заставила меня встретиться с ее взглядом, и когда в ее зеленых глазах не появился страх, все изменилось.

Она пробралась в мою жизнь, несмотря на то, как я боролся с этим желанием. И наконец, когда игнорировать ее перестало помогать, я убедил себя, что вместо этого могу просто трахнуть ее, чтобы забыть.

Разоблачение.

Обычно я чертовски хорош в этом.

Но каждый раз, когда я пробую эту девушку, я хочу еще. Пока не утону в ее запахе и не запечатлею ее в памяти.

Даже сейчас я все еще чувствую, как ее ноги обхватывают мои бедра, а зеленые глаза смотрят на меня. Я все еще вижу момент, когда она сломила мое сопротивление. Ее киска обжимала мой член, и я кончил. Утопая в идеальных вздохах, которые вырывались из ее губ.

Она задрожала, и я разорвался.

Я тысячу раз представлял себе этот момент, обхватив член рукой. Думал, будет ли она сладкой, как ее улыбка, или ядовитой, как секреты в ее глазах. Она разъедает все мои нервы. И каким-то образом она была всем этим вместе. Декадентской, греховной и вызывающей привыкание.

И моей.

Я представлял ее в каждой позе, трахающую каждую дырочку. Ничто не могло сравниться с ее настоящей сдачей.

Мила — мое искупление. Правда, которая наконец-то сломает мою оскверненную душу.

Отказавшись от сна, я одеваюсь. Накидываю свитер и ботинки и выхожу в темный коридор дома Сигма. В это раннее утро до лестницы можно дойти тихо. Дойдя до верха, я смотрю на противоположное крыло, где находится комната Марко. Я подумываю ворваться туда и содрать с него каждый сантиметр кожи за то, что он подверг Милу вчера вечером своим издевательствам.

Никто бы меня не остановил.

Никто не смог бы.

В конце концов, Деклан дал мне обещание, когда я согласился присоединиться к нему в новом Совете дома Сигмы: больше